Чтение онлайн

– Вы готовитесь к длительному миру, - стоя перед ним, разглагольствовал Терра, - поэтому наряду с военным снаряжением изготовляете также и чугунные жаровни, как для гостиниц, так и для домашнего обихода. Мало того, вы сердцем тяготеете к делу мира и вынимаете из левого жилетного кармана не пушку, а перочинный ножик, тоже собственного производства. Разрешите мне задать вам серьезный вопрос: сколько он стоит?

– Три марки, - сказал Кнак, - но вам я его охотно подарю.

– Я, к моему стыду, не в состоянии исхлопотать вам заказ, а потому плачу наличными.
– И Терра вынул несколько серебряных монет из кармана брюк. В послушно протянутую руку Кнака он отсчитал: "Одна, две, три марки и еще пятьдесят пфеннигов на накладные расходы по розничной продаже".

Промышленнику оставалось только грозно вращать глазами. Он увидел, что Мангольф и Толлебен стараются скрыть улыбку, словно их радует этот выпад, который они должны бы счесть предосудительным; но сейчас он явно доставлял им личное удовлетворение. "Таков свет", - подумал Кнак и предпочел разразиться не гневом, а громким смехом. Терра торжественно поклонился и отошел прочь с перочинным ножом в руках.

На лестнице, спускающейся в сад, его нагнал окрыленный Мангольф.

– Великолепно!
– сказал он вполголоса.
– Поздравляю.

Терра посмотрел на друга. Интересно, стал бы Мангольф поздравлять его, если бы фрейлейн Кнак оказалась сговорчивей?

– Не могу не признать, ты талантливо разделываешься с подобными свиньями, - весело продолжал Мангольф.
– Но способен ли ты сам снести обиду?

– Я ведь только дилетант, - отвечал Терра не менее веселым тоном. Тебе это хорошо известно.

Мангольфу вдруг пришло в голову давнее подозрение.

– Что мне известно? Ты появляешься в ту самую минуту, когда Кнак и Толлебен заключают между собой сделку. Разыгрываешь перед ними какого-то уморительного шута, а Ланна тем временем приглашает тебя в Либвальде.

– Я разоблачен, - сказал Терра смущенно.

– Возможно. Со стороны Ланна это просто гениально. Шпион в тесном семейном кругу! Кстати, и при его личном секретаре, правда? Придется поостеречься.
– Сквозь веселость прорывалось озлобление.

– Между нами, я действительно намерен вступиться за твоего начальника. А то, чем я здесь занимаюсь, - только предлог.

– Ах, вот что!

– Мне его очень жалко, особенно когда я вижу, в чьих он руках. Я, конечно, подразумеваю не тебя.

– Да, если бы он был в моих руках!
– воскликнул Мангольф с глубокой искренностью.

– Я потерял из виду некоторых людей, - Терра таинственно улыбнулся, - и здесь нахожу их снова. Никто лучше тебя не осведомлен о том, что я состоял на службе в одном мошенническом агентстве. Директор там был человек большой воли и выдающихся способностей. Если бы все зависело от него одного, несомненно, те колоссальные барыши, за которые он без устали боролся со всем миром, были бы употреблены им на пользу доверителей, - это принесло бы выгоду и ему. К сожалению, он распоряжался не один.

– Он был в чьих-то руках?

– Вследствие особой структуры предприятия, он был в руках некоего Морхена, который вполне мог бы возглавлять мощный концерн представителей тяжелой индустрии. Морхен обладал той бесцеремонностью, в силу которой общественное благо отождествляется с личной выгодой, и владел искусством устраивать свои дела за счет общественного блага. Все ресурсы ума и воли директора, его дипломатические комбинации, неподражаемое умение воздействовать на людей, обольщать их, престиж, который он себе создал, кто видел от этого ощутимую пользу? Деньги для организации и рекламы, которые его чудодейственная рука неустанно высекала из бесплодной скалы, кто собирал их? Морхен, все тот же Морхен!

– Это было мошенническое агентство.

– Ты прав. Прощай!

Мангольф догнал его и зашептал ему на ухо:

– И ты не веришь в войну? Ты считаешь, что деятельность Кнака - Морхена способствует миру? Где твоя логика, которой ты так гордишься?

– Там, где безумие несет всем гибель, там я отказываюсь от логики.

Мангольф вторично догнал его.

– Я открою тебе тайну, - с натянутой веселостью объявил он.
– Ты сам ты сам, таков, каков ты есть, будешь способствовать войне. К чему привела твоя забота о директоре?

– Он кончил жизнь самоубийством, - сказал Терра и остановился с открытым ртом. Мангольф, смеясь, стал подыматься по лестнице.
– Стой! громко крикнул Терра и мигом взлетел по лестнице вслед за ним.
– Леа приезжает, - сообщил он, следя за тем, как меняется в лице Мангольф.
– Она играет в пьесе Гуммеля, которая произведет сенсацию. Ты, конечно, уже об этом знаешь?

Мангольф исчез наверху, не вымолвив ни слова. Терра, закрывая за собой садовую калитку, понял, что допустил большой промах.

ГЛАВА V

Либвальде

Все это привело к тому, что Терра совсем истосковался по Лее. "Сестра! одна ты можешь почувствовать, что чувствую я. Та, кого я люблю, для меня чужая женщина. Лишь то, что роднит ее с тобой, соединяет нас. Все, что увлекает меня, похоже на тебя. Глаза, в которые мне суждено смотреть дольше, чем во все другие, могут быть иного цвета, иной формы, чем твои, и все же они будут твои. Я буду бороться с той, кого люблю, за свое право на жизнь и счастье, так же как ты - с тем, кто предает тебя. Нам не раз еще придется протягивать друг другу руку помощи. Где ты? Приди же!"

Он протелеграфировал ей во Франкфурт и лишь таким путем узнал, что она уже в Берлине. Что случилось, отчего она до сих пор не подала о себе вестей? По дороге к ней в гостиницу он позабыл все тревоги и горел одним желанием говорить с ней о себе. Правила приличия не позволяли, чтобы он поднялся к даме в номер. Ее вызвали, и тут, внизу, при портье и лакеях, она рассеянно и нетерпеливо сказала только, что спешит в театр. Очень ли она занята, спросил он.

– О, здесь у меня будет много времени.

– При такой роли!

– Мне нужно сказать тебе что-то.

– А мне нужно сказать тебе даже очень многое.
– И ни один не замечал, что другой занят исключительно собой. Когда Терра спохватился, кто идет с ним рядом, он сказал, остановившись, в испуге: - Я всецело к твоим услугам.

Она усмехнулась с грустью и затаенной горечью. Это означало: "Весь твой", и было одним из тех стыдливых и потому театральных порывов ее брата, за которыми никогда ничего не следовало. "Если бы он, как я, играл на сцене, быть может, в жизни он вел бы себя серьезнее", - мелькнуло у нее в голове. А он в это самое мгновение ощутил, как сестра и возлюбленная сливаются воедино, становятся одним существом, требующим от него полного самопожертвования. Если бы мог он говорить с ней так, как чувствовал!