Чтение онлайн

Я выдавливаю из себя:

– Боже мой.

Трясущимися руками я возвращаю Рэйчел распечатки. Рэйчел было тянется ко мне, чтобы подержать меня за руки, но я отодвигаюсь и прячу руки под стол.

Она произносит:

– Прости. Может быть остановимся? Хочешь передохнуть? Можем поговорить о чем-то другом.

– Нет, все в порядке. Спасибо. Проблема не в тебе. Я хочу покончить с этим поскорее.

Из-за барной стойки вновь появляется бариста, будто бы учуявший, что надвигающуюся эмоциональную бурю мы захотим заесть хрустящей булочкой за целых семь долларов и запить латте по не менее заоблачной цене. Он уточняет, не хотим ли мы что-то еще. Мы благодарим его и отказываемся. Я прошу убавить температуру батареи. Он только пожимает плечами и бросает нам, возвращаясь за стойку:

– К сожалению, я не могу контролировать отопление в этом безумном месте.

Удостоверившись, что мы снова одни, я продолжаю:

– Правоохранительные органы так и не установили, откуда у папы взялся цианистый калий? Была вроде версия, что он достал его у какого-то ювелира-баптиста или что-то в этом роде.

Рэйчел отвечает:

– Цианистый калий используется в ювелирном деле при золочении и полировке. Я имела возможность переговорить с детективом, которая участвовала в расследовании дела. Она сообщила, что полиция перепроверила все ювелирные бутики и их поставщиков в Новой Англии, однако опросы ни к чему не привели. Тогда детективы начали посылать запросы поставщикам и торговцам химикатами во все штаты. Снова ничего. Твой отец мог заказать цианид на любой из тысяч онлайн-платформ, но на жестком диске вашего семейного компьютера не было ни одного упоминания этого яда. Полиция также не обнаружила подозрительных трат с кредитных карт твоего папы и через PayPal. Все, что они смогли найти, – это электронную переписку с тем церковным активистом. Одним из высокопоставленных членов церкви был Пол Квентин. У него был собственный ювелирный магазин в местечке Пенобскот в штате Канзас. Однако полиции не удалось обнаружить доказательств, что Квентин снабжал твоего отца или кого-то другого цианистым калием. Детектив объяснила мне, что в те времена было поразительно легко раздобыть цианид, поэтому он мог попасть в ваш дом самыми разными путями. Она до сих пор уверена, что цианистый калий твой отец получил каким-то образом от того пастора из Канзаса.

У меня начинает жужжать в голове. Мой мозг будто бы превратился в радиоприемник, безуспешно пытающийся настроиться на давно закрытую радиостанцию. Я спрашиваю:

– А что говорится в деле по поводу отпечатков пальцев?

Рэйчел смотрит на меня удивленно.

– Отпечатков?

Я машу у себя перед лицом рукой, будто пытаюсь отогнать назойливую муху.

– Я могу ознакомиться с материалами дела? У тебя есть время?

– Думаю, что да… Но дело толстое. – Рэйчел толкает плотный конверт вдоль стола навстречу мне.

Я вообще не хочу читать дело. Не знаю, зачем я попросила посмотреть материалы. Может быть, мне просто хотелось посмотреть на реакцию Рэйчел. Она перечисляет по пунктам результаты своей исследовательской работы, но меня не покидает ощущение, что она что-то скрывает от меня. Как будто она обнаружила что-то неизвестное мне. Это невозможно.

Не она, а я провела тот день с моей семьей.

Я возвращаю ей папку через стол и начинаю рассказывать:

– Я помню последний день с моей семьей, наш последний день вместе. Очень хорошо помню. – Я будто бы силюсь убедить себя, что я говорю правду. – Постараюсь рассказать тебе об этом как можно быстрее.

Суббота, вторая половина дня. До Рождества шесть дней. Мне обещали, что в этот день мы установим настоящую елку. Но мама долго не вылезала из постели и объявила, что поездка за елкой переносится на воскресенье.

Они меня выбесили. Я так разозлилась, что спряталась у себя в спальне и решила не разговаривать ни с кем весь день. Для общения я заготовила себе таблички. На любой вопрос мамы или папы я собиралась поднимать перед собой табличку с ответом. Таблички я смастерила при помощи самой обычной линованной бумаги и голубой ручки.

Я заготовила следующие таблички:

Лежа на постели, я попрактиковалась в ответах на воображаемые вопросы с помощью табличек, перебирая в стопочке подходящие фразы и пытаясь сложить бумажки в логичную и легко запоминающуюся систему каталогизации. Издалека послышались приближающиеся глухие лязгающие звуки, и вдруг из-под двери в мою спальню проскользнул сложенный пополам листок бумаги. Это оказалось сообщение от Марджори.

После возвращения домой из больницы Марджори стала замкнутой и держала себя в руках. Ей не нравилось ходить в ортезе, а подъемы и спуски по лестнице давались ей особенно тяжело, поэтому папа повесил к ней в комнату новый телевизор. Он занял место на отштукатуренной стене рядом с кроватью. Марджори практически не выключала телевизор. Тихий гул голосов эхом отдавался в коридоре вплоть до времени отхода ко сну, когда папа заходил к ней и сам выключал телевизор. Иногда посреди ночи слышалось, как Марджори говорит или громко шепчется сама с собой. Конкретные слова и фразы разобрать было невозможно. Не помню, заходили ли к Марджори мама или папа, чтобы успокоить или утешить ее. Вполне возможно, что они предпочитали оставаться у себя и тешить себя мыслью, что они слышат звук телевизора из комнаты Марджори. В любом случае полуночные всплески активности были гораздо более умеренными и гораздо менее продолжительными, чем прежде. Утром Марджори была тише воды, ниже травы.

Я трижды перечитала записку Марджори. Несмотря на все, что пережила я, все, что пережила наша семья, я ощутила бабочек в животе и знакомое возбуждение: Марджори хотела провести время со мной. Не думаю, что я смогу подобрать слова, чтобы описать то влияние, которое она оказывала на восьмилетнюю меня и которое оказывает до сих пор.

Записку я сложила и засунула под матрас. Вырвав листок из блокнота, я быстренько сделала новую табличку: еще истории?

Дверь Марджори была открыта, и я заглянула к ней. Телевизор был выключен, а компьютер включен. Но Марджори не было ни за письменным столом, ни на кровати. Вдруг она высунулась из-за двери:

– Быстро сюда! – Она втянула меня за руку в спальню и закрыла за мной дверь.

Я была готова выпрыгнуть из своих кроссовок, взвизгнув, как щенок, которому по неосторожности наступили на лапу. Но таблички я не выронила.

– Тсс. Прости, не хотела тебя напугать. Папа дома? Он заметил, что ты пошла ко мне? – Марджори нависала надо мной. Я задумалась, не выросла ли она и не уменьшилась ли я. На Марджори были фиолетовые пижамные штаны и черная толстовка с капюшоном. На одной ноге у нее был пушистый синий тапок с заячьими ушками, на которых она могла поскользнуться в любой момент.

Где был папа, я не знала. Я могла только предположить, что он что-то делал в подвале, куда я не спускалась с той знаменательной встречи с Марджори.

Я подняла табличку: «не знаю».

– Бойкот?

Довольная тем, что моя Марджори сразу поняла меня, я порыскала в своей колоде и подняла табличку: «да».

Марджори улыбнулась.

– Не проблема, мартышка. Справимся и так. Помнишь мою историю про растущих существ? Про двух сестер в домике, про папу, убившего их маму и похоронившего ее в подвале?

Я показала «да» и так сильно закивала головой, будто бы хотела, чтобы она отвалилась.

– Историю я тебе рассказала как предупреждение. Помнишь? Что-то такое может произойти на самом деле.

Я поискала подходящую табличку для ответа, но такой у меня в колоде не нашлось. Я вздохнула, мне хотелось сказать: «Да знаю я. Тысячу раз от тебя это слышала». Мне подумалось, что можно было бы показать табличку «за окном йети!», чтобы посмешить ее. Впрочем, я одумалась: было не до шуток.

– Время игр закончилось. Я хочу, чтобы ты почитала новые истории и призадумалась над ними. Очень важно, чтобы ты все поняла. – Марджори окинула комнату взглядом, будто бы хотела удостовериться, что никто не следит за нами. – Эти истории не очень хорошие, но они важные и, обещаю тебе, настоящие. Все до единой. Каждая из них произошла в реальной жизни.