Голубой цветок
Шрифт:
— Вы полагаете, у ней не достанет храбрости?
— Храбрость, когда не понимаешь, во что ввязываешься, не лучше, чем невежество.
— Какие речи, Фрике! Храбрость — не просто стойкость, нет, это способность творить собственную жизнь, как бы ни препятствовали нам в этом Бог и человек, творить, чтоб ежедневно, еженощно она была такой, какою вы ее вообразили. Храбрость нас делает мечтателями, храбрость нас делает поэтами.
— Она не сделает из Софхен хорошую хозяйку, — сказала Мандельсло. Фриц это пропустил мимо ушей и повторил отчаянно:
— Последует она за мной? Снесет расставанье? — моя любовь ей облегчит его — последует она за мной?
— Господи, прости меня, боюсь, что да.
— Чего же тут бояться?
— Я вам запрещаю к ней подступаться с этим.
— Вы мне запрещаете…
— …не я, так найдется кому запретить.
— Вы это про кого?
— А то вы не знаете?
42 Фрайфрау в саду
Фрайхерр фон Харденберг писал крайзамтману Юсту:
Кто таков был этот фон Кюн, природный отец этой Софи? Мне говорят, что это сын Вильгельма Кюна, который в 1743 году, скажем, тому полвека, приобрел именье в Грюнингене и в Нидер-Топфштедте, после чего как-то исхитрился получить дворянство. В свое время сын его, отец Софи, обосновался в Грюнингене. Первая жена его носит фамилию Шмидт; она умирает. Вторая его жена зовется Шаллер, и на сей раз умирает он. Жена его спутывается с неким капитаном Рокентином, и он, таким манером, теперь хозяин Грюнингена и Нидер-Топфштедта. Не думаю, чтобы и у Рокентина у самого хватило наглости ходатайствовать о дворянстве.
Крайзамтманн Юст отвечал фрайхерру фон Харденбергу:
Могу только повторить то, что уж и прежде говорил, что я знакомил твоего сына со вседневными правилами, какие понадобятся ему в его карьере, и, разговаривая с ним, я сам прозревал иные горизонты.
Фрайхерр фон Харденберг — крайзамтманну Юсту:
Да прозревай ты какие хочешь горизонты, но зачем, ради всего святого, было тащить его к этим Рокентинам?
Взяв Фрицево письмо с собою в Лейпциг, он долго там просиживал с друзьями в отведенном для знати клубе, в летней духоте, поскольку отворять глядевшие на улицу запаренные окна члены клуба воспрещали. Он совещался со старыми друзьями о том, как бы решительней ответить старшему сыну. Он душил своими пенями в углу дряхлого графа Юлиуса фон Швайница и графа фон Лебена, чуть помоложе, он домогался у них ответа: как бы они сами поступили, буде старший сын решил, вынь да положь, взять в жены дочку лавочника. Возможно, у него начал несколько сдавать рассудок.
Фриц попросил мать с ним встретиться в саду, просто чтобы отец их не увидел вместе, — о том, какое трудное будет это предприятие для нее самой, он не подумал. Августа теперь редко выходила, и никогда одна, никогда на ночь глядя, никогда без благосклонного соизволения фрайхерра. Когда она велела горничной подать ей черную шаль, затем что ей надобно выйти в сад, одной, старушка начала читать про себя молитвы. Однако, когда фрайфрау добралась по непривычному черному ходу до нижней ступеньки, всю челядь на кухне и в саду уже подняли по тревоге. Внизу ее подстерегал старший садовник, со свечой в руке, чтоб в сумерках открыть калитку. И очень кстати, ибо сама фрайфрау, не имея ключа, о запертой калитке совсем забыла.
Она бы извинилась, она бы объяснилась — всегда, но не теперь. Не столько тревога о Фрице ее переполняла, сколько благодарность за то, что оказалась ему нужна, что ей назначил эту встречу в саду.
Она стояла у калитки и слушала тот шелест, шорох, постук, которые всю ночь сопровождают тонкий птичий сон. Они облюбовали под жилье большую вишню, хорошим летом дававшую до двухсот фунтов ягод, и с первым светом принимались лакомиться, покуда не нагрянет внук садовника. Вишни были почти черные, но отличимы от листвы, нежно качавшейся всей массой, хотя ветра, кажется, и не было.
Фриц, уже тут как тут, шел по тропе из нижнего сада ей навстречу.
— Матушка, сами знаете, я не хотел заставлять вас ждать.
Несчетных тех разов, когда ей приходилось его дожидаться, как не бывало.
— Фриц, друг мой, ты говорил с отцом?
— Нет еще.
Они уселись на двух старых деревянных стульях, круглое лето простаивавших под этой вишней. Когда Фриц уродился хилый, глупый, все она, она одна оказалась виновата. Когда, несколько месяцев провалявшись в небольшом жару, он вымахал вдруг долговязый, тонкий и, все говорили, гений, — ее заслуги в этом не усматривали, да она и не ждала признанья. Он спросил, зачем она в этой зимней шали.
Тут только Августа опомнилась — шаль была нелепа.
— Теперь июнь, матушка. Не то я нипочем не стал бы у вас просить свидания в саду.
— Но Фриц, мне в ней покойней.
Он только усмехнулся, он мог и не говорить: «Но вы же со мною, матушка».
И странная фантазия нахлынула на фрайфрау Августу: в этот душистый миг в прозрачной тьме, почти священный миг — поговорить go старшим сыном о себе, о себе самой. Можно коротко, можно чуть ли не в двух словах: ей сорок пять, она не знает, как ей влачить остаток дней. Но тут Фриц резко к ней наклонился, сказал:
— Вы сами знаете, у меня только один вопрос. Он читал мое письмо?
И сразу отхлынула фантазия.
— Фриц, он читал наверное, но я не знаю. Он никогда мне не показывает своих писем, но, Господи прости, и я же ему твоего письма не показала. Но завтра вечером назначено: все сходятся на общие молитвы и вместе обсуждают важный семейственный вопрос.
— Но матушка, вы на моей стороне, да, ну скажите, да? Вы ведь одобряете то, что я сделал, что собираюсь сделать. Я повинуюсь собственному сердцу, собственной душе, не можете вы быть против меня.
Она вскрикнула:
— Нет! Нет! — Но когда он продолжал:
— Так отчего же тогда не высказать чувств ваших моему отцу?
Она ответила:
— Но я должна ему повиноваться, так уж назначено природой.
— Чушь, в мире природы женская особь часто сильней мужской и властвует, и правит.
— Ты это про пташек, насекомых, да что с них возьмешь.
Не замечая ничего, только ее слепую нежность, он продолжал:
— Вы должны сказать отцу, что ему мало согласиться на мою помолвку. Нам нужно где-то жить, мне и Софи, где-то быть — одним и вместе. Вы понимаете меня, уж не так вы постарели, чтоб не помнить.
Августа себе разрешила вспомнить, что она чувствовала тогда, когда впервые они с фрайхерром были одни и вместе. Но все неважно было, был только сын, этой давящей летней ночью вдруг ей показавшийся почти чужим.
— Да-да, конечно, Фриц.
В порхающей тьме он разглядел, как она возится с пакетиком, упрятанным в кармане нижней юбки.
— Фриц, душа моя, вот тут мой золотой браслет. У меня и другие есть браслеты, но этот совсем мой, он у меня не от твоего отца, мне его крестная подарила, когда мне было двенадцать лет, на конфирмацию. С тех пор его расширяли, но не очень, а теперь ты его переделай, пусть тебе из него изготовят обручальные кольца.
— Обручальные кольца уж изготовлены, матушка, вот смотрите!
Sofie sey mein schuz geist.
— Нет, правда, матушка, я не возьму вашего браслета, он мне не нужен, спрячьте-ка его, о себе подумайте, или уж для Сидонии приберегите.
Заботливость порою ранит сильнее небреженья. У фрайфрау, правда, было мало случаев в этом убедиться.
Вернувшись к себе, на верхотуру, по-прежнему на верхотуру, она раздумалась о том, что, будь Фриц всегда у ней под боком, пусть даже с молодой женой, не надо ей другого земного счастья. Но тотчас она стала молиться о прощении: совсем забыла, пусть на минутку, о благополучии Бернарда.