Чтение онлайн

Зато сам Бернард о нем думал неустанно.

— Что с нами будет, Сидония? — он жалостно взывал. — И за кого ты сама-то выйдешь? С таким характером. Нос воротила от молодого медика, который к нам пожаловал в день стирки, а он от тебя глаз не мог отвесть. Как бы тебе вековухой не остаться. Карл с Антоном пристроены, я знаю, Асмус якобы выдержал первый экзамен на лесничего…

— Я его в самом деле выдержал, — сказал Асмус. — Директор меня поздравил, и отец, и Фриц. Он и «Робинзона Крузо» мне прислал.

— Ой, дай почитать.

— Книга английская. Ты не читаешь по-английски.

— Верно, — и Бернард глубоко вздохнул. — Слова как темный лес, я не могу продраться.

— Так или иначе, — сказал Антон, — не следует давать на подержание ни женщину, ни книгу. Не считается зазорным их не возвращать.

— Антон, ты Карлу подражаешь, — осадила его Сидония. — И тебе это вовсе не к лицу.

— Просто я чувствую, что близок час, когда решат и мою судьбу, — гнул свое Бернард, стоя среди них, как мальчик Христос среди учителей [56] с олеографии на стене спальни.

— Ты же знаешь, что будешь пажом, — сказал Антон. — Дворы Саксонии и Тюрингии еще не подозревают о том, что им уготовано.

— Я к вам ко всем взываю, — кричал Бернард, — ну какой из меня паж, кто, будучи в здравом уме, может это себе представить? Ничего такого, что должен делать паж, делать я не стану!

Слезы текли у него по щекам, и, однако, Харденберги сейчас чувствовали себя совсем недурно. Фриц, поговорив с матерью, даже не остался ночевать. Фрайхерр на несколько дней отбыл, взяв с собою преданного слугу, верного Готфрида. По всему дому что-то слегка, но все-таки заметно изменилось, сместилось — так в музыке меняется не тема, но тональность: чуть меньше сосредоточенность души, чуть больше вниманья к телу. Была уже половина девятого, а они не расходились после завтрака. Фрайфрау к столу не вышла. Эразм с Антоном развалились в креслах. Окна были открыты, ветер нес густой запах вишен и даже амарели, хотя, выращиваемая только ради кирша [57] , она до осени не поспевает, а издалёка, из-за Вайсенфельса — дух первого покоса. Все они, в том числе и Бернард, знали, что им совсем недурно вчетвером, правда, ума хватало не признаваться в этом и самим себе.

Фрайхерр отправился к братьям в Нойдитендорф, просить у Предигера совета. Заговорил о своих семейственных владеньях — хоть это бренность, суета, — о разоренном Обервидерштедте, о четырех загубленных именьях, отданных в чужие руки, о Шлёбене, любимом Шлёбене под Йеной, где тополя, где мельничный ручей, где он мечтал когда-нибудь, после отставки, коротать свой век и призирать иных из престарелых братьев.

— Меж тем мой старший сын и знать не хочет о моих желаньях. Ежели бы Обервидерштедт и Шлёбен пришлось отписать ему, не знаю даже, что бы он стал с ними делать. А куда бы как приличней было: пригляди себе жену из хорошего рода, найди девицу со средствами. И не говорите вы мне, что, мол, я вечно думаю о деньгах, напротив, по мне, так хорошо бы иметь возможность вовсе о них не думать. Но после недавних событий во Франции мир переворотился вверх тормашками, нужды отцов для сыновей теперь лишь звук пустой.

Предигер кивал, потом сказал, что даст совет, ежели Харденберг возьмет на себя труд ему последовать. Фрайхерр обещался. Назавтра он во весь опор скакал с Готфридом обратно в Вайсенфельс. Ни на один постоялый двор они не завернули, они не обменялись почти ни словом. Молчание их больше говорило.

Слуги высыпали за ворота дома на Клостергассе. Фортепьяно привезли, фортепьяно, фрайхерр выписал, из Лейпцига.

Передвигать рояль умеет всякий, а уж подавать советы о том, как следует его передвигать, и подавно. Да не сюда, балда! Чуть поправей бери! А ножки-то, ножки свинтить, оно б сподручней было!

Когда рояль наконец-то упокоился в салоне, выпростанный из-под мешковины и соломы, стало видно какая это красота — редкая в суровой обстановке Харденбергов. С роялем этим, правда, пришлось-таки заранее намаяться: фрайхерр, давно обрекший на замену клавесин, никак не мог решить по части самого рояля, то ли от Готтлиба Зильбермана его выписывать, то ли от Андреаса Штайна [58] . «Инструменты Зильбермановы звучней, — наставлял его в письме брат Вильгельм, — но туше у них тяжеле, чем у Штайновых. Зато за Штайновыми, поди, надобно в Вену спосылать».

— Вильгельм будет меня учить, — бушевал фрайхерр, — да он одну ноту от другой не отличит. Лошади на конюшне у него, и те вернее подпоют мелодии, чем их хозяин.

И — продолжал выслушивать и отвергать советы.

— Французские мастера всех лучше, — уверял старый Хойн. — Сбежав от неприятностей в Париже, все они подались в Лондон и поселились в Британском музее. Там про них и разузнаете.

Спросили бы у фрайфрау, она бы сказала, что рояля вообще она не любит, что звук его считает скучным в сравненье с искристым звоном клавесина, всегда ей певшим о девичьей поре. Клавесин, ныне выселяемый из дому, был тот самый, который она перевезла с собою в Обервидерштедт сразу после свадьбы. Он был французский, под крышкою картинка: руины храма в лунном свете. Но от беспощадной здешней сырости, — Саале сама, в любой сезон, тайком, тишком, капризно выбирает время, когда разлиться, выйти из берегов, — он весь заплесневел. Картинка замутилась, клавиши стали похожи на старческий, щербатый рот. Что ни вечер, приходилось клавесин настраивать, а поутру все шло насмарку. И кто-то, кажется, от него поотвинтил отдельные детали.

— Конечно, всё свалят на меня, — говорил Бернард.

Карл в самом деле возмущался, что стоит ему уехать в полк, Ангелу разрешают творить Pfuscherei [59] на клавесине.

— Все равно ты не можешь играть так, как Антон, — возражал Бернард. — И все равно всё это пустят на дрова.

В конце концов фрайхерр приобрел инструмент у Иоханнеса Цумпе, одного из Зильбермановых учеников — прочитал о нем в «Zeitung». Без братниных советов обошелся, и на том спасибо.

Призвали Антона. Антон, только тем, считалось, и озабоченный, чтобы подражать Карлу, оказался вдруг незаменимым, главным. Играть умели все в семействе — Эразм мог что угодно подобрать по слуху, очень музыкальна была Сидония, но никто не умел играть так, как Антон.

У рояля Цумпе была третья педаль [60] , она позволяла длить звук нижних трех октав, на самые же верхи, как и на все остальные ноты, воздействовали правая и левая педали, каждая по-своему. Антон, отринув всякую помощь, засел один в салоне. Хоть при покупке дома в требования фрайхерра такое не входило, салон у Харденбергов изначально был построен как музыкальная комната, где легкий воздух преданно приподнимает ноту и нехотя роняет, нежно обласкав.

Фрайхерр велел жене позвать достойных гостей из Вайсенфельса и округи на soir'ee [61] .

— Он слишком добрый, Сидония, не успокоится, покуда с другими не разделит радость от прекрасной новой музыки.

Харденберг, так мало выезжая, кроме как на общие молитвы гернгуттеров, да по соляным делам, совсем упустил из виду, что рояли в Вайсенфельсе — давно не новость. У главного судьи фон Ладенау был даже Бродвуд [62] , присланный из Англии по особому заказу.

— Сердечную радость батюшки по случаю помолвки Фрица — вот что мы все разделяем, — сказала Сидония.

— Да-да, душенька.

— Гости из Грюнингена, а мы даже не знаем, сколько их объявится, не могут, конечно, воротиться в тот же вечер. Они, понятно, здесь переночуют все, и вам придется поразмыслить насчет комнат.

— Как, кстати, мы урыльников-то прикупили!

В Вайсенфельсе не то чтоб жадно ждали приглашений Харденбергов, но были они так редки (что не приписывалось скаредности, нет, все знали о щедрых благостынях Харденбергов) и так церемонно-сухи — не праздники, отсчет медлительного срока, как поступь смертности самой. Большинство гостей — городские чины, между собой знакомы. Но кто знает этих Рокентинов? Разве Юсты. А Юстам добираться дольше всех, хоть сами-то они у старого Хойна переночуют, он приходится дядюшкой Рахели.