Чтение онлайн

Софи не помянула про роман Харденберга «Голубой цветок». И Гёте, по крайней мере, ни слова не сказал о сквозняке.

Вызнав в точности предполагаемое время визита, Эразм ждал, верней, торчал на углу Шауфельгассе.

— Ваше Превосходительство! Позвольте — на два слова! Я младший брат Харденберга, то есть я один из его младших братьев. Я учусь лесоводству — то есть не здесь…

— Я и не думал, что здесь, — сказал Гёте. — Лесоводству в Йенском университете не обучают.

— Я учился в Хубертусберге. То есть я оставил Хубертусберг. Можно мне с вами вместе немножечко пройти?

Гёте улыбнулся и ответил, что это не воспрещено законом.

— Вы посетили фройлейн фон Кюн с сестрой, — упорствовал Эразм, — со старшей сестрой, с фрау лейтенант Мандельсло.

— A-а, так это старшая сестра ее была, вот как? Крепкая женщина, а в родстве я не разобрался. — Эразм, кашляя, семенивший рядом, сразу не нашелся, что прибавить, и Гёте продолжал: — Я догадываюсь, кажется, о чем хотели вы меня спросить. Вы тревожитесь о том, будет ли фройлейн фон Кюн, когда восстановит свои силы, подлинным источником счастия для вашего брата. Вы, надо полагать, чувствуете их неравенство по разуму. Но будьте покойны, совсем не разум любим мы в юной девушке. Мы любим красоту, невинность, веру в нас, походку и повадку, Бог знает, что мы еще в ней любим, но только уж не разум — как, я уверен, и Харденберг. Он будет счастлив, по крайней мере, сколько-то лет он будет счастлив тем, что может она ему предложить, ну, а затем и дети пойдут, несравненное благословение, тогда как стихи его…

Не дослушав, Эразм схватил великого человека за рукав, дернул, как чурку из прибоя:

— Я не о том вас хотел спросить!

Гёте остановился, глянул вниз, на Эразма. (Слуга, за ними в двадцати шагах, замер и уставился в окно цирюльни.)

— Стало быть, я ошибся. Вас не заботит счастье брата?

— Не его счастье, — кричал Эразм. — Ее, Софи, ее счастье!

Воротясь в Йену, профессор Штарк произвел осмотр больной и посчитал неизбежной операцию. Он вставит дренажные трубки, выведет яд. Нет иного средства избавить от опухоли милую фройлейн. Требуется согласие отчима из Грюнингена. И через двадцать четыре часа оно пришло.

— А жалко, если мы пропустим фейерверк в день рождения курфюрста, — вот единственное возражение Софи.

— Отчим с матушкой все мне оставили расхлебывать, все подробности, — сказала Мандельсло Дитмалеру, которого одной из пренеприятнейших забот были беседы с родственниками пациентов. — И следовало бы послать за ее нареченным. Он уехал в Теннштедт. Но вы, конечно, хорошо его знаете…

— Нет, не то чтобы хорошо, но я его знаю, кажется, давно, — отвечал Дитмалер. — Кажется, его брат Эразм, еще в Йене.

— Нет, вчера уехал, я присоветовала. Зачем ему здесь торчать, ни ему, ни нам никакого проку. Но Харденберг, конечно… Ну, хорошо, назовите мне день и час, когда профессор намерен оперировать. И запишите. Естественно, и так я не забуду, но запишите, вот сюда, ко мне в дневник.

Но метода профессора Штарка была иная. Он обыкновенно норовил выдать как можно меньше сведений об операции, тем более о часе. Чтобы сберечь нервы пациентов. Чтоб родственники не нагрянули задолго до того, как будет нужно. Дитмалер, разумеется, все это знал, но был не вправе разглашать. И поневоле собирался лишний раз тащиться на Шауфельгассе с разъяснениями.

— Комната, отведенная для этой цели, в любое время должна быть готова, — он продолжал упрямо, — и припасите побольше старых чистых простынь и еще — старое чистое исподнее тончайшего полотна.

— Готова в любое время, а мы не знаем даже, когда понадобится! — вскинулась Мандельсло. — У нас две комнаты, и только две. Это вот гостиная, а в спальне сейчас спит моя сестра. Можете мне поверить.

Дитмалер замялся:

— А остальное?

— Вы полагаете, мы навезли сюда тюками старое чистое исподнее тончайшего полотна? Не махнуть ли нам обратно в Грюнинген?

— Нет, пациентке нельзя ездить.

— Скажите лучше, вашему профессору не хочется.

— Я этого не говорил. Велика ли спальня?

— Да такая же, как эта комната. Не повернешься. Скажите ему, пусть с собою никого, кроме вас, не приводит.

— Пожалуй, это я могу вам обещать. А хозяйка ваша? Готова ли помочь?

— И еще как готова.

— Фрау лейтенант, мне бы не хотелось с вами ссориться. Быть может, стоит взглянуть на все иначе? Я вас могу заверить в самом глубоком участии профессора. Он даже мне сказал, что намеревается сам делать перевязки.

Она пожала ему руку: краткое перемирие, не более.

Фрау Винкель обсуждала предстоящий визит профессора по всей округе, с кем только могла, «чтоб недоразумения не вышло, когда крики-стоны пойдут. Еще решат, что распря тут какая».

— Ну да, жилица хозяйку душит, — поддержала Мандельсло.

Фрау Винкель, ей подчинявшаяся, как рабыня, смогла (поскольку кончилась большая стирка) ссудить их старыми чистыми простынями. Строго говоря, в Саксонии такого понятия, как простыни, пришедшие в негодность, не водилось, но иные были лет на тридцать-сорок старее прочих. Держа их на ярком солнечном свету, фрау Винкель показывала, до какой изящной тонкости они сносились.

— Ах, да спрячьте вы эти простыни, и довольно о них, принесите мне недельный счет и кофию, — оборвала ее Мандельсло.

Софи дома не было — поехала кататься по полям с супругой пастора, чьи проповеди слушали они по воскресеньям. Выехали пораньше, чтобы не жариться на солнце, ехали дорогами под сенью тополей.

— Благодарю вас, фрау пастор, вы были так добры, вы так добры, и вы, конечно, будете добры ко мне и меня простите, что я так скоро устаю.

— Мне, может быть, позволят навестить фройлейн Софи на той неделе? — спросила пасторша, но тут учтиво вмешалась Мандельсло, сказав, что, к сожалению, они еще не знают, чем им придется заниматься на той неделе.

— Хорошо бы Георг был здесь, — сказала Софи.

— Георг?

— Не знаю отчего, мы вовсе о нем не поминали, но мне хотелось бы, чтоб он был здесь.

Харденберг до сих пор ничего не знал об операции. Он, чего доброго, не знал, что они все еще в Йене. Сам-то, небось, думала Мандельсло, над сыроварнями своими колдует в Дюрренберге. Но указания профессора, которым, при всех колкостях своих, она повиновалась, как военному приказу, оставались в силе: «Я извещу вас за день. Так будет лучше. А уж потом — вызывайте, кого хотите».

И опять не кто-нибудь, опять Дитмалер принес известие, 11 июня, утром, явясь в сопровожденье больничного служителя.

— Операция будет иметь место в одиннадцать часов. Я объясню, что следует делать.

Двуспальную кровать выволокли на середину комнаты, застлали старыми простынями, кушетку в гостиной завалили бинтами, корпией, губками, которые принес служитель. Софи, кажется, не волновалась.

Фрау Винклер доложила — человек пришел. Оказалось — посыльный, с запиской: профессор должен отложить операцию, до двух часов дня.