Чтение онлайн

Здесь, в Вайсенфельсе, родился Бернард, суровым февралем 1788 года. Фриц, тогда почти семнадцатилетний, был тогда не дома в Вайсенфельсе, а у дядюшки Вильгельма в Люклуме, что в Брауншвейг-Вольфенбюттельском герцогстве. Мальчик далеко ушел от своего домашнего учителя, тому приходилось ночами корпеть над физиологией и математикой, чтобы его догнать. «Что, в конце концов, ничуть не странно, — писал дядюшка, — учителя все людишки ничтожного разбора, а все это гернгуттерство — ничто, как пустое распеванье гимнов, и труды хозяйственные, отнюдь фон Харденберга недостойные. Отправь ты лучше Фрица, хотя на время, пожить у меня в доме. Ему пятнадцать, не то шестнадцать, упомнишь разве, пора бы уж различать вина, чему не научишься в Вайсенфельсе, где виноград годится разве на коньяк да уксус, а также понимать, о чем толкуют взрослые мужчины, когда они из порядочного общества». Фрайхерра, как всегда, привели в ярость замечания брата, а всего более — их тон. Вильгельм десятью годами прежде него явился в этот мир для того только, кажется, чтобы его бесить. Лицо больших достоинств — в собственных своих глазах, добавлял фрайхерр, председательствующий Саксонской ложи (Люклумской ветви) Немецкого ордена, он к месту и не к месту щеголял масонским крестом на шее, и этот крест был еще тесьмой и плисом вышит на его камзоле. Харденбергским детям он был известен как Большой Крест или Его Сиятельство. Так никогда и не женившись, он благосклонно привечал не только свою же братию помещиков, но музыкантов, политиков, философов — всех, кому положено сидеть у великого человека вкруг стола, высказывать свои сужденья и соглашаться с его собственными.

Прогостив несколько месяцев у дядюшки, Фриц воротился в Вайсенфельс, привезя от него письмо.

Фрайхерр ответил брату, благодаря за гостеприимство и сожалея, что более ничем не может его отблагодарить. Белый жилет, бриджи и камзол тонкого сукна, построенный для Фрица дядюшкиным портным, — оттого, конечно, что привезенное из дому платье для столовой Его Сиятельства оказалось недостаточно изящно, — теперь пришлось отослать моравским братьям в пользу бедных. Да и куда такое наденешь в Вайсенфельсе — здесь жизнь простая.

— Прекраснейший из Фрицев! Вот счастие тебе выпало, — решил четырнадцатилетний Эразм.

— Не знаю, — ответил Фриц. — У счастия есть свои законы, если умеешь их распознать, но тогда — какое ж это счастие.

— Да, но что ни вечер сидеть за ужином в кругу важных персон, которые тем развлекаются, что подливают и подливают тебе в бокал тонкого вина, ну, я не знаю… А какие у них там предметы разговоров?

— Натурфилософия, гальванизм, животный магнетизм, вольные каменщики… — ответил Фриц.

— Не верится. Вино для того и пьешь, чтобы забыть такие вещи. Ну а ночью, когда хорошенькие женщины, на цыпочках, скрипя ступенями, пробираются к комнате молодого дурачка, стучатся в дверь. ПОБЕДА!

— Там женщин не было. Возможно, дядюшка их не приглашал.

— Не было женщин! — Эразм изумился. — Но тогда — как же стирка?

Случались ли в Вайсенфельсе дни черней, чем тот, когда получено было письмо от Большого Креста или когда матушкин старший брат, капитан Август фон Бёльциг вдруг объявился в доме? Фон Бёльциг сражался в одном полку с фрайхерром в Семилетнюю войну, но вынес из нее совсем иные заключенья. Король Пруссии, пред которым преклоняется он без меры, признал полную свободу вероисповеданья, бойцы же прусские выказывали редкое бесстрашие и стойкость духа. Не должно ли отсюда заключить…

— Вижу я, куда ты клонишь, — сказал фрайхерр, покуда еще владея голосом.

— То есть ты согласен с моим сужденьем, — ободрился фон Бёльциг. — Ты согласен, что решительно нет никакой связи, явной, во всяком случае, между вероисповеданием человека и его достойным поведением?

— Я с тем согласен, что ты, Август фон Бёльциг — большой дурак.

Фрайфрау чувствовала, что попалась, угодила, как зернышко между двух жерновов. Ночной страх ее терзал (она маялась бессонницей): а ну как братец и дядюшка Вильгельм, разом, без уведомленья, в дом нагрянут. И что тогда ей делать, что говорить, чтоб поприличней одного из них спровадить? Дом просторный, кто спорит, но с гостями и всегда морока. Трезвонит колокольчик, слуги топают в прихожей, все на тебя наваливается вдруг, и помолиться не дадут о наставленье свыше.

В 1790 году Фрица приняли в Йенский университет, и тут же силы истории самой будто ополчились на бедную Августу. Спасибо, хоть не ее ума было это дело: не больше и не меньше задевало, чем прохудившаяся простыня или безбожность братца. Как ветер — сырой, речной, холодный — приводит к ломоте в костях, так и эти сумасбродства французские были, в ее понятии, не более, как козни, затеянные, чтобы бесить супруга.

Завтраки в Вайсенфельсе были в скромном стиле. На печи в столовой к шести утра выстраивались в ряд глиняные кофейники, кофий же, в целях экономии, частью состоял из жженой тертой моркови. На стол ставились большие глиняные чашки, блюдца и подавались горы булочек. В ночных сорочках, сонные, сходились, как сомнамбулы, парами и по одиночке, сами себе из больших кофейников наливали кофий. Часть выпивали, часть сосали с блюдец, обмакивая в них кусочки, отщипываемые от белых булочек. Покончив с этим, каждый опрокидывал чашку вверх дном на блюдце и объявлял:

— Satt! [7]

Мальчики стали уже большие, Августа не любила, чтоб они толклись в столовой.

— О чем вы тут беседуете, молодые люди? — Эразм и Карл стояли у самой печки, грелись. — Сами знаете, отец не любит…

— Ему бы жирондисты очень по душе пришлись, — перебил Карл.

— Но Карл, у этих людей в голове, кажется, всё новые идеи. Новых идей отец не любит.

В январе 1793 года Фриц вдруг заявился из Йены посреди завтрака, в синем, с огромными медными пуговицами, латанном по лопаткам суконном сюртуке и в круглой шляпе.

— Сейчас переоденусь и с вами сяду.

— Привез газету? — спросил Эразм.

Фриц посмотрел на мать и смешался.

— Думается, да.

Фрайхерр в то утро, как на грех, тоже сидел за завтраком, на своем месте во главе стола. Он буркнул:

— Мог бы и знать, кажется, привез ты газету или нет.

Фриц подал ему во много раз сложенный нумер «Ienaer Allgemeine Zeitung» [8] . Бумага холодила пальцы — с дороги по морозцу в наружном кармане у Фрица от самой Йены.

Фрайхерр ее расправил, разгладил, вытащил очки и на глазах притихшего семейства склонил вниманье к тесной печати первой полосы. Сперва сказал только:

— Не пойму, что читаю.

— Конвент вынес обвинительный приговор королю, — отважился Фриц.

— Как же, слова-то я разобрал, но смысла их никак не постигаю. Они что же это? Гражданский иск вчинили против законного короля Франции?

— Да, его обвиняют в измене.

— Совсем ума решились.

С минуту фрайхерр сидел в торжественном молчании посреди кофейных чашек. Потом сказал:

— Я более не прикоснусь к газете, покуда народ французский не очнется от безумия.

И — вышел вон из столовой.

— Satt! Satt! Satt! — крикнул Эразм, барабаня по блюдцу чашкой. — Революция есть событие чрезвычайное, истолкованию не подлежит, и верно одно: республика есть путь вперед для всего человечества.

— Мир можно обновить, — сказал Фриц, — или скорей вернуть в то состояние, в каком он прежде был, ведь золотой век, конечно, существовал когда-то.

— А Бернард-то тут как тут, под столом сидит! — крикнула фрайфрау, ударяясь в слезы. — Он каждое словечко слышит, а что услышит, всё до единого словечка станет повторять.