Чтение онлайн

На это Каролина отвечала, что редко видит сны.

О докторе Брауне, на которого он сразу же перескочил, она что-то такое слышала, хоть и не ведала, что браунизм есть усовершенствование всех прежних медицинских знаний и что сам доктор Браун, читая лекцию, перед собою ставил стаканчик виски и стаканчик опийной настойки, но очереди потягивая то и другое, дабы доказать, как безупречно они друг друга дополняют. Она не знала даже, что такое виски.

Еще Фриц ей сообщил, что женщина — дитя природы, а природа, в известном смысле, ее, женщины, дело, ее искусство.

— Каролина, вы непременно должны прочесть «Вильгельма Мейстера».

— Конечно, я читала «Вильгельма Мейстера», — сказала Каролина.

На мгновенье Фриц опешил, и, проворно воспользовавшись этим мгновеньем, она ввернула:

— Злит меня эта Миньона.

— Но она совсем еще ребенок, — закричал Фриц. — Дух, духовидица, более, чем ребенок. И умирает оттого, что мир не настолько свят, чтобы ее принять.

— Умирает она оттого, что Гёте не придумал, что с нею дальше делать. Вот выдал бы ее за Вильгельма Мейстера, так бы обоим им и надо.

— Уж очень вы строги в своих сужденьях, — сказал Фриц. Он быстро подсел к столу и набросал несколько строк. Каролина вместе с судомойкой низала на бечевку кольца сушеных яблок.

— Но, Харденберг, вы про мои брови написали.

— А я — вот что, я вам, пожалуй, дам ласкательное имя, — он сказал. — У вас нет его? — Большинство Каролин (а в Северной Германии это имя самое обыкновенное) зовутся — Лина, Лили, Каролинхен.

Она покачала головой:

— Нет, и не бывало никогда.

— Я буду звать вас Юстик.

Теннштедт от Йены в пятидесяти милях с лишком, и слава Богу, считал Юст. У молодого Харденберга там все еще знакомых тьма, но, по мнению Юста, лучше бы их и вовсе не бывало. К примеру, физика этого, Иоганна Вильгельма Риттера — или как его там — следовало бы упечь в приют для умалишенных, для его же пользы. Но Риттер этот еще овечка. Что больше всего поражало Юста — так это нравы йенских дам. Фридрих Шлегель, Харденбергов чуть ли не самый старый друг, — горячий обожатель жены брата своего Августа, Каролины. Но эта самая жена спуталась с Георгом Форстером, библиотекарем [19] . А жена этого Форстера, Тереза, его бросила ради журналиста, жалуясь, что муж, когда у них ребенок умер оспой, чем утешать ее, сразу же усердно принялся «за возмещение потери». Ну и Фридрих Шлегель тоже живет с женщиной десятью годами его старше. Зовут ее Доротея, она дочка философа Мозеса Мендельсона [20] , женщина по видимости положительная, но у ней уже есть свой муж, банкир, как бишь его имя. Да и черт ли в имени, раз он сам тут ни при чем.

Все они умники, все революционеры, но каждый дует в свою дуду, у каждого свой план, ни от одного не будет проку. Вечно разговоры у них, мол, они в Берлин поедут, в Пруссию, а сами торчат в Йене. Оттого, как понял Юст, что в Йене намного жизнь дешевле.

Для йенского кружка Фриц был некий феномен, сельский юноша, может быть, еще не переставший расти, способный в увлечении что-нибудь раскокать, высокий и нескладный. Фридрих Шлегель настаивал на том, что это гений. «Его нужно видеть, — говорили они знакомым, — что бы ни прочитали вы о Харденберге, вы и отдаленно не поймете его так, как если бы хоть разок выпили с ним вместе чаю».

— Будешь к нему писать, — сказала Каролина Шлегель свояченице своей Доротее, — скажи, чтоб поскорее приезжал, и мы будем фихтизирен, симфилософирен, симпоэтизирен до самого рассвета.

— Да, — подхватила Доротея, — и снова все вместе соберемся у меня в гостиной. Я не успокоюсь, покуда этого своими глазами не увижу. Но почему, скажи, наш Харденберг, как приказчик какой-нибудь, бегает на посылках у скучного крайзамтманна?

— О, но у этого крайзамтманна есть племянница, — сказала Каролина.

— И сколько же ей лет?

Гауль был теперь пристроен под боком, на конюшне Юстов, и Фриц мог сопровождать крайзамтманна в его разъездах. Ему полагалось исполнять роль секретаря и набираться деловых навыков, как велел отец.

Пусть и в пристойном платье, приобретенном у старьевщика, выглядел Фриц не очень авантажно, на секретаря нисколько не похож, да и Гауль хоть кого мог испугать. Однако крайзамтманн, увидавши Фрица, сразу к нему прикипел душой [21] . Единственная предосторожность, какую счел он необходимой перед тем, как отправиться вместе по делам, была — спросить у молодого человека, так же ли он относится, как Юст однажды его понял, к следствиям событий во Франции?

— Революция во Франции не произвела того эффекта, на какой была надежда, — так он подступился к Фрицу. — Она не привела к золотому веку.

— Нет, там из нее бойню сделали, это уж определенно, — сказал Фриц. — Однако дух революции, какой с самого начала мы в ней почуяли, должен сохраниться здесь, в Германии. Он претворится в мир воображенья, им станут управлять поэты.

— Сдается мне, — сказал крайзамтманн, — что, когда ты займешься делом, лучше бы тебе распрощаться с этой твоей политикой.

— Политика нам вовсе не нужна. Так, по крайней мере, учили меня у братьев в Нойдитендорфе. Государство должно быть единою семьей, где все связаны любовью.

— Не очень-то на Пруссию похоже, — рассудил крайзамтманн.

Фрайхерру Харденбергу он писал, что отношения между ним, крайзамтманном, и молодым фрайхерром, вверенным его заботам, складываются как нельзя успешней. Фридрих выказывает прилежание примерное. Кто мог предполагать, что он, поэт, станет, не щадя трудов, себя готовя к деловому поприщу, переделывать одну работу по два и по три раза, выискивать различия и сходства слов в газетных деловых статьях, поверяя, точно ли он их понял, и все это с тем же усердием, с каким читает он свою поэзию, науку и философию. «Ваш сын, конечно, обучается на редкость быстро, быстрее вдвое любого другого смертного. И, любопытнейшая вещь, притом, что я призван наставлять его, — сообщалось далее в письме, — и в самом деле наставляю, он учит меня даже большему, обращая мое внимание к предметам, о каких я прежде не задумывался, и благодаря ему я расстаюсь со стариковскими своими предрассудками. Он мне советовал прочесть ‘Робинзона Крузо’ и ‘Вильгельма Мейстера’. Я от него не скрыл, что до сей поры к чтению изящной словесности не имел охоты».

«Что это за предметы, — фрайхерр писал в ответ, — о каких вы прежде не задумывались? Будьте так великодушны, представьте мне пример».

Юст отвечал, что Фриц Харденберг с ним говорил о сказке, какую откопал, насколько мог припомнить Юст, в трудах голландского философа Франца Гемстергейса [22] , — что-то такое о всеобщем языке, о времени, когда растения, и звезды, и камни говорили так же, как и животные, и люди. Например: солнце с камнем сообщается, его обогревая. Некогда мы знали слова этого языка, и непременно снова их узнаем, ибо история вечно повторяется… — на что я сказал ему, что все возможно, ежели Господь попустит.

Фрайхерр отвечал, что сын обойдется и своим родным языком, другого никакого отнюдь не требуется для исправления должности инспектора соляных копей.

Дороги часто по зиме делались непроезжи-непрохожи, а потому Селестин Юст спешил до той поры как можно больше ездить со своим секретарем на испытании.

— Я тут еще кое-что написал, хотел бы вам почитать, потом времени не будет, — сказал Фриц Каролине. — Пока вы не услышали, это будто и не писано.

— Так это поэзия?

— Поэзия, да, но не стихи.