Чтение онлайн

– Изволь, – он кивнул. – Весь лоток?

– Весь, – она захохотала. – Детишек угостим, скажем, от Мороза Ивановича.

– Воля твоя, – он лихо заломил шапку и подмигнул.

– Ну так ступайте, – она указала муфтой на торговцев. – Или так и будете стоять и смотреть на меня?

– Гонишь?

Софья задумалась, поняв, что не хочет отпускать его даже на миг: ей нравился его взгляд, его улыбка и то, как горячо глядел на нее.

– Вы глаз с меня не сводите, – кокетливо улыбнулась Софья. – Хороша я? Признайтесь.

– Не знаю, что и ответить.

– Ну вот опять, – она всплеснула руками. – Как говорить, так вы сразу лешим делаетесь. Скажите, что хороша, что лучше меня никого нет.

– Ты и сама это знаешь, – Бартенев подошел близко. – Да, красавица, да, лучше тебя нет. Но одного ты не знаешь, и вот о том я тебе расскажу. Ты как Голубой ключик, синичка. Что б не случилось, всегда будешь дарить теплом. Рядом с тобой никто и никогда не замерзнет. Мне улыбнулась удача, ты выбрала меня. Видно, простил Господь все мои грехи и тобой наградил.

– И ты будешь всегда любить меня? Даже когда я стану совсем старой и некрасивой?

– Всегда.

– Экий ты неделикатный, – Софья опустила личико, стараясь не выдать своего волнения после его признания. – Сказал бы, что я всегда буду хороша собой.

– Обещаю, что научусь вдохновенно лгать, – он ехидно улыбнулся.

– Дикарь, право слово, – барышня топнула ножкой. – Назло тебе не состарюсь.

– Сделай милость, сдержи слово, – Бартенев подмигнул и ушел за калачами, оставив Софью среди толпы, какая веселилась возле ёлки. Вскоре послышался восторженный писк детворы и крики: «Дед Мороз!»

Софья обернулась, увидав как ставят под ёлку большого тряпичного Карачуна в синей долгой шубе и с румяными щеками, а рядом с ним маленькую куколку в белом платьице с синими глазками, светленькой пеньковой косой и веточкой в руке.

– Кострома*! – запищали детишки, а вслед за ними и все те, кто собрался на площади.

– Угощайся, синичка, – Бартенев подошел неслышно и протянул ей калач. – Горячий, согреешься.

– Смотри, Алёша, обреченицу под ёлку поставили. Кто ж догадался?

– Я, – Бартенев откусил от ее калача, какой она крепко держала в руке. – Подумал, пусть и о жертвах помнят.

– И деда Мороза ты? – Софья просияла.

– Вчера Семёну приказал, он и расстарался.

Она больше ничего не сказала и не спросила, стояла рядом с Бартеневым и с удовольствием ела немудреное угощение, глядя на веселых людей, на ребятишек, что с воплями носились возле ёлки, срывая с веток пряники и орехи. Софья чувствовала счастье и удивлялась тому, что смогла поймать этот миг. Она знала наверно, что запомнит этот день надолго.

– Алёша, мне пора, – она опомнилась, когда услыхала колокольный звон. – Верочка будет сердиться, да и дядюшка не похвалит за побег.

– Завтра уеду в Кинешму по делам, вернусь вскоре, – Бартенев поморщился. – Не хочу тебя отпускать.

– Так... – Софья вздрогнула и сморщилась: шею под косой обожгло и сильно.

– Вот же... – и Бартенев скривился, но встрепенулся и засучил рукав. – Синичка, метка пропала.

– И меня обожгло, – барышня потрогала шею. – Алёша, миленький, неужели Карачун отпустил нас?

– Отпустил, – Бартенев счастливо улыбнулся. – Принял наш подарок.

– И что теперь? – она растерянно смотрела на Алексея.

– Что? – он огляделся, после склонился к Софье и оставил на ее губах короткий поцелуй. – Меня ждать.

– А вдруг потеряешься по дороге? – барышня нервно засмеялась, не в силах поверить в счастливое избавление от Стужи.

– Даже не надейся, синичка, – Бартенев широко улыбнулся. – От такой красавицы никуда не денусь.

– Вдохновенно лжете? – захохотала барышня.

– Изо всех сил стараюсь, – засмеялся и Алексей.

– -----

Кострома– Название города – Кострома – по одной из версий, город носит имя языческой богини, которая послужила прообразом для сказочной Снегурочки. В славянской мифологии Кострома — богиня весны и плодородия. С её культом были связаны обряды «проводов Весны» и «похорон Костромы», которые устраивали в первой половине июня — они символизировали переход от весны к лету. Обычно в этих обрядах сжигают или закапывают в землю соломенное чучело, символизирующее Кострому, но есть и менее грустный вариант — когда богиню олицетворяет закутанная в белое молодая девушка с дубовой веткой в руках.

– Ну что там, Никита? – Бартенев приподнялся в открытом возке, глядя на церковь. – Есть кто? Софья не простит мне опоздания.

– Алёшка, уймись! – Куломзин стянул шапку с головы, подкинул ее высоко и засвистел. – Праздник нынче, а ты лоб наморщил! Таким лешаком к невесте пойдешь? Эдак она сбежит из-под венца. Улыбнись, друже, развеселись!

Бартенев постарался выглядеть спокойным, однако, мысли тому не способствовали: ночью думал о Софье, о том, как непросто будет ей – юной – ужиться с ним. Он тысячу раз проклял свои лета, о каких она часто шутила, опасаясь несогласия меж ними в супружестве. Алексей догадывался, что все тревоги лишь плод его фантазии, но отринуть не мог, позабыть – и подавно.

Бартенев верил в свои чувства, но уверенности в Софье не ощущал, понимая, что влюблена в него оттого, что предстал перед ней героем и спасителем. Он прекрасно знал легкость натуры своей невесты, подозревал в ней ветреность, присущую юности, и совсем не хотел думать о том, что вскоре наскучит ей. Притворяться он не умел, знал, что не сможет изменить своего характера: вдумчивого, обстоятельного и, быть может, пресного.

– Софья, ты знала, за кого идешь, – шептал себе под нос Бартенев, глядя на церковь, что на Русиной улице, на гостей, собравшихся, чтоб своими глазами узреть венчание, о каком давно уж судачили в Костроме; шутка ли, сам Щелыковский леший, у которого золота некуда девать, женится на небогатой Петти. Впрочем, говорили и о том, что красота невесты суть есть главное ее приданое, в том соглашались и ничего дурного не видели.

– Алёшка, чего замер? – смеялся Никита. – Выходи, приехали.

Бартенев встрепенулся, поняв, что возок уж встал перед церковью, а он того не заметил, глубоко задумавшись. Пришлось подняться, поклоном приветствовать гостей и тех, кто пришел поглазеть на свадьбу.

– Давай, давай, – понукал Куломзин. – Встань тут, дождись сватов.

Бартенев неподвижно стоял там, куда определил его Никита, ожидая Кадникова и Юсупова, какие чинно выходили из богатой колымаги. Он время от времени бросал взгляды на дом Глинских, что стоял рядом с храмом, примечая все: суету у ворот, нарядного и благостного Герасима, снег на заборе и даже пушистую кошку, какая пропетляла меж сугробов и юркнула за угол.