Чтение онлайн

Я подразумеваю именно то, что неандерталец не погиб естественной смертью. Несмотря на то что на протяжении этого периода археологически не было установлено ни одного следа конфликта. Для того чтобы археологически найти следы войны между неандертальцем и человеком, надо располагать гораздо большим количеством археологических объектов этого ключевого периода. В Европе очень мало раскопок, сохранивших богатые, хорошо изученные неандертальские стоянки, скажем, возрастом между 40 000 и 44 000 лет, с безупречными датами, вызывающими доверие, как в пещере Мандрен. И вероятность найти на этих местоположениях точную зону, где эти популяции могли сражаться, конечно, минимальная. Археологические раскопки – это форточка, открытая в далекое прошлое. Через нее невозможно посмотреть на то, что происходило по сторонам пещеры. Для этого надо, чтобы культурные слои продолжались за пределами пещеры, чтобы они были сохранены и чтобы исследователи задались целью их найти. Надо не только располагать исключительно хорошо сохранившимся ансамблем, но и устроить там основательные раскопки. Раскапывать не только пещеру, даже если она является стратегическим местом исследования, а целые холм, долину, выслеживать неандертальцев по соседним долинам, постараться проследить стоянки из долины в долину, из пещеры в пещеру… Такая конфигурация культурного слоя может существовать, и подобные исследования можно себе представить, что было бы образцовой научной программой, на разработку которой, насколько я знаю, до сих пор ни у кого не хватило амбиций. Мандрен – маленькая пещера, но в принципе пещеру вообще нельзя считать местом повседневного проживания для таких популяций. Оно по-своему замечательное, так как его своды представляют собой отличную защиту, но естественное жизненное пространство этих популяций во время их остановок в Мандрене не имело препятствий и границ, в том смысле, в котором мы сейчас это понимаем. Мы не можем себе представить в нашем наследственном оседлом образе жизни, в нашем мире, искусственно ограниченном стенами, заборами, дорогами, сетками, что значит свобода для кочевых охотников, живущих в абсолютно естественном, не подверженном индустриализации мире. Раскопки вскрываются обычно всего на несколько десятков квадратных метров. Это маленькое окошко в прошлое, не соответствующее пространствам, которые на самом деле занимали эти группы. Допустим, что конфликты имели место в двух километрах или даже всего в десяти метрах от нашей зоны исследования. Мы просто не найдем ни единого их следа. И ничего об этой истории, вероятно, никогда не узнаем. Также можно предположить, что возможные свидетельства схваток просто-напросто не сохранились с таких далеких времен. К сожалению, наши древние археологические источники невозможно сравнивать с некоторыми свидетельствами столкновений, сохранившимися с неолитического периода, так как эти свидетельства касаются периодов в десять раз моложе. С неолитического периода обнаружены коллективные захоронения, указывающие на военную резню, по той простой причине, что эти события произошли всего несколько тысяч лет назад. Неандерталец исчез несравнимо раньше. По сравнению с этими поздними периодами неандертальцы оставили нам очень мало следов своих стоянок и более-менее целых скелетов. Всего 40 скелетов дошло до нас за 300 тысячелетий… Тот факт, что мы не наблюдаем следов сражений, всего лишь значит, что отсутствуют останки последних неандертальцев… Утверждать, что сражений не было, потому что мы не нашли их археологические следы, настолько же логично, как утверждать, что неандертальцы не исчезли, потому что их тела не были найдены… Весьма прозаично, мы находимся на краю археологической бездны, в тумане, и перед нами нет доказательства, что сражений не было.

От силы год разделяет наши последние неандертальские популяции от наших первых поселений людей разумных. Как здесь, так и, вероятно, в других местах они должны были встретиться. Что же касается вымирания и его синхронности, оно неоспоримо на основе археологических данных пещеры Мандрен. Теперь у нас на руках главные научные элементы, позволяющие анализировать вымирание неандертальцев: их физическая встреча с другим человечеством, немедленное замещение и, наконец, исчезновение вида.

Предположим, что мы нашли бы в пещере Мандрен несколько скелетов, расположенных рядом, но даже в этом случае резню было бы нелегко доказать. Распознавание следов, оставленных насильственными действиями, ограничено качеством сохранившихся костей. Также можно заметить, что обычно обнаруживается несколько неандертальских скелетов одновременно на одном объекте. На раскопках в пещере Шанидар в Ираке, например, было найдено десять из сорока признанных неандертальских скелетов после 150 лет исследований. Таким образом, только один этот ансамбль фиксирует четверть всех сведений об анатомии представителей популяции. То ли эта полость на протяжении веков служила кладбищем, то ли просто огромная пещера, замечательный элемент пейзажа, притягивала на протяжении тысячелетий большое количество неандертальцев. Тогда неудивительно, что некоторые из них остались здесь навсегда. Несколько скелетов в одном культурном слое или в одном месте всегда тяжело объяснить, так как один слой может регистрировать несколько человеческих посещений за века или тысячелетия. Благодаря анализу нашей сажи мы знаем, что последние неандертальские общества пещеры Мандрен возвращались туда больше ста раз и, похоже, не оставили там ни одного скелета. Потому ли это, что никто из них не умирал за время этих многочисленных стоянок? Или потому, что они не хоронили тела в этой пещере и у них были другие обычаи? Или же потому, что тела погребены где-то в другом месте, снаружи пещеры, может быть, совсем рядом с нашими раскопками?

В любом случае сорок второе тысячелетие до наших дней является границей: теперь есть до и после него. Что касается пещеры Мандрен, она находится в долине Роны, в особенном миграционном пространстве, коридоре в Европу. Это вовсе не географически периферийная зона, а центральная артерия в масштабах континента. А значит, по логике вещей, мы не ожидаем обнаружить тут последних неандертальцев и последние свидетельства их культуры. Наоборот, мы видим первые следы людей современного типа, и так как мы предполагаем причинно-следственную связь между прибытием одной популяции и исчезновением другой, мы можем надеяться найти здесь очень поздние следы неандертальцев, только если представить себе более сложные процессы, повлиявшие на вымирание вида.

А где узнаваемы останки последних неандертальцев или следы их культуры? Вероятно, на юге Испании и за полярным кругом, что возвращает нас на петлю русской реки Печоры к ее удивительным охотникам на мамонтов с Бызовой стоянки вблизи Полярного Урала.

Остается только то, что в Мандрене мы располагаем важнейшим пространством для передвижения, долиной Роны, где мы как раз и нашли свидетельства о последних неандертальских обществах и первых людях современного типа. Эти важные зоны вблизи торговой артерии отличаются от географически периферийных зон, запечатлевших ограниченную преемственность обществ. Но повсюду исчезновение неандертальца идет в паре с продвижением человека. И, кстати, нигде в разных регионах Евразии не встречается пустот между последними проявлениями мустьерской культуры и появлением позднего палеолита. Эти события просто раньше проявляются в долине Роны и позже – при удалении от миграционных артерий. Но та же схема замещения все время повторяется. Боюсь, что это может подтвердить гипотезу о том, что появление современного человека – не главный фактор, а прямая и единственная причина вымирания неандертальских популяций и их культуры. Также опасна дипломатическая оболочка вопросов о вымирании этого человечества – климатические изменения, генетическая и географическая слабость, болезни. Это ханжеская позиция по отношению к важнейшему историческому событию, потенциально тревожному. Как бы отказ от первородного колонизаторского греха.

Очевидно, что невозможно спроецировать данные единственного археологического объекта на общую проблему, но Мандрен является замечательным примером, опирающимся на тридцать лет непрерывных исследований, предоставивших надежные исходные данные и уникальное и неожиданное временное разрешение, делающие его показательным. В этой пещере периоды попадают под анализ особенно и удивительно крупным планом. Чтобы понять и иллюстрировать наши данные в пещере Мандрен, я обычно провожу параллель с колонизацией американского континента европейскими популяциями и их встречей с очень большим разнообразием обществ аборигенов, занимавших эту территорию на протяжении тысячелетий. Естественно, нельзя считать эти события единым целым. Истории этих встреч очень отличаются между канадским Крайним Севером, Амазонией и Огненной Землей. Тем не менее a posteriori эти процессы кажутся нам одинаковыми по их результату, мы отмечаем неизбежное замещение местного населения, что повлияло на древние традиционные знания, социальную организацию, ценности, образы жизни и языки аборигенов.

Общая структура популяций была разрушена на двух огромных континентах всего за несколько веков, и речь там шла об одном виде человека. Эта история недавней колонизации хорошо показывает, что даже если каждый регион имеет свою собственную историю, то общий процесс, влияющий на все человеческие общества Америки, остается все-таки единым. За несколько поколений систематическое прибытие европейских поселенцев неизбежно дестабилизировало общества аборигенов и привело к их исчезновению, а точнее, к истреблению этих обществ. Анализ этих процессов, их стремительности, позволяет посмотреть под другим углом и в более ярком свете на загадочное неандертальское вымирание. Как будто с колонизацией Америки история колонизации евразийского Запада повторилась через тысячелетия.

Мне кажется, что процессы такого типа, с научной точки зрения, хорошо прослеживаются в археологических источниках, и я удивлюсь, если в конце концов это не станет очевидным, даже если установление этого радикального процесса замещения человечества еще нужно дополнить, регион за регионом. Было бы очень удобно, если бы каждые 500 километров мы находили такую пещеру Мандрен. Тогда мы смогли бы явственно всмотреться в исторические структуры этого замещения, но я думаю, что сапиенса из этого уравнения исключить не удастся, он – логический цемент. Эта очевидность систематически преуменьшается многими из моих коллег. Некоторые возражают, что неандертальские группы слишком уменьшились численно, что привело к роковому генетическому сокращению их генофонда. Другие добавляют, что наступило легкое потепление, приведшее к развитию новых лесных покровов и еще больше изолировавшее эти человеческие группы; таким образом был нанесен решающий удар по этому человеческому виду. Многие предположения могли бы добавить нюансов этому процессу замещения. Я считаю, что делать этого не стоит. Неандертальские популяции предстают нам независимыми от климата и от среды, от которых они давным-давно отделились. Я думаю, что ни климат, ни условия окружающей среды, в широком смысле, не могут объяснить радикальное исчезновение целого человечества. Синхронное заселение людей современного типа на неандертальские территории – объективное и единственное событие, позволяющее определить истоки вымирания этой популяции. И человека разумного в этой истории не оправдать. Разнообразие же ситуаций, специфичных для каждого региона Европы, можно экстраполировать на многообразие ситуаций, возникших при вытеснении аборигенов Америки и Австралии.

Даже если без единого научного обоснования допустить, что генетический материал неандертальцев той эпохи был слабее, придется объяснить, почему и как это человечество эволюционировало, не встретив ни одного серьезного препятствия для выживания своего вида от Испании до Сибири и, наверное, дальше, на протяжении сотен тысяч лет. Опять же, этот возможный демографический спад можно связать с особенными способностями людей разумных, чьи общества владели неоспоримым превосходством в охотничьих технологиях, дающим им гораздо более легкий доступ к животным ресурсам. Также надо учитывать, что этот доступ к ресурсам имел значительные последствия для возможностей демографической экспансии.

Итак, вопрос вооружения кажется мне фундаментальным, чтобы понять не только этот феномен замещения, но и функционирование неандертальских и наших обществ в целом. Охота на лошадь или на бизона на основе технологий, подразумевающих прямой физический контакт с добычей, – это одно. Добывать целыми днями без особенных усилий крупных травоядных одного за другим с помощью мощного метательного оружия – лука или копьеметалки – это другое. Эти технологии сами по себе обеспечивают обильный рациональный, хорошо спланированный доступ к животным ресурсам, как предположила Лор Метц в своей докторской диссертации «Вооруженный неандерталец?». Мы имеем тот самый доступ к ресурсам, несложный и предсказуемый, сыгравший главную роль в демографическом расхождении этих двух популяций.

Мы можем представить себе такой тип сценария потому, что оружие крайне редко встречается у неандертальца. Если взять серию из нескольких десятков тысяч предметов из кремня в любой неандертальской коллекции, то в ней будет очень мало оружия, от силы несколько экземпляров. И я бы выразился так: в некоторой степени, мы их видим потому, что ищем их «любой ценой». Эти предметы всегда массивные, гетероморфные и зачастую грубо обработаны. В лучшем случае, если это действительно оружие, то это наконечники копий, скорее для удара с близкого расстояния, чем для метания. Над этим вопросом работали многие ученые за последнее время, и они пришли к довольно двойственным выводам. Бешеный поиск неандертальского оружия прямо-таки напоминает поиск неандертальского искусства, интеллектуальную хрупкость которого мы уже обсуждали. И та же четкая параллель от искусства к оружию прослеживается в научных трудах. Если вкратце, это звучит так: если неандерталец был вооружен, значит, он нам подобен, а значит, безо всякого ретроспективного анализа, эта популяция ничем не отличалась от современных ей популяций человека разумного.

Но эти выводы и демонстрационные конструкции весьма парадоксальны. Если не участвовать в научных спорах, то сразу видно, что эмпирические данные показывают обратное. Несмотря на систематический поиск в очень богатых археологических коллекциях, оружие среди неандертальских произведений встречается удивительно редко. Это также означает то, что вопрос наличия оружия у неандертальца на сегодняшний день еще очень плохо изучен. Итак, мы имеем представление о приблизительных технологиях, ориентированных на производство копий и дротиков, довольно массивных, используемых на охоте, предполагающей близкий контакт с дичью. Охота ведется с применением одного копья, подразумевающего, что мы приблизились и сцепились в схватке с животным. В пещере Мандрен, как и в других местах, когда мы находим оружие в неандертальских культурных слоях, это всегда массивные элементы, использовавшиеся как составная часть древкового оружия. В таких условиях, вероятно, у них не было обильных мясных ресурсов, и этим группам было необходимо ограничивать свою численность. Напротив, найти оружие у человека легко, достаточно бегло просмотреть любую коллекцию, чтобы довольно быстро заметить многочисленные серии предметов, потенциально пригодных для охоты. В огромных неандертальских коллекциях предметов из кремня нужно изрядно покопаться, чтобы найти редкие возможные следы оружейных функций. Скромность оружия в неандертальском наследии поразительна. Оружие находится в центре внимания всех обществ начала европейского позднего палеолита, начиная с протоориньякской культуры 42 000 лет назад, и вероятно, более чем за 10 000 лет до этого, в обществах, которые можно назвать до-протоориньякскими. В таком ракурсе, как и во многих других, можно сопоставить этот временной барьер между средним и поздним палеолитом с развитием метательного оружия, подразумевающего, по сути, стандартизацию производства необходимых для него каменных наконечников. Расхождения одновременно и качественные, и количественные. Суть технической и, вероятно, общественной организации, обществ людей современного типа, колонизировавших Европу, похоже, радикально изменилась под влиянием оружейных технологий. Использование метательного оружия, особенно стрельба из лука, изменили технические традиции и привели их к серийному производству и стандартизации.