Чтение онлайн

«Ну, слава богу, пришла в себя! – с облегчением подумала Клавдия Васильевна, впуская Яну в дом. – Теперь все пойдет как прежде, сколько ж можно тут без дела-то сидеть, совсем ведь рехнуться можно».

Беспокоило Клавдию Васильевну еще и количество постоянно приезжающих в Гнилую Топь прежних примкнувших. Откуда они узнавали название деревни, оставалось загадкой, но люди приезжали, привозили деньги, отдавали их Клавдии и просили приюта. Они обживали заброшенные дома, приводили в порядок огороды, и можно было заново начинать поднимать хозяйство – люди хотели работать, но Клавдия Васильевна медлила – ей нечего было сказать им, Прозревшая молчала, не показывалась на улице, а без ее ведома и без ее прямого указания никакой деятельности Клавдия вести не хотела, да и побаивалась. Яна, хоть и находилась все это время в какой-то прострации, из которой выходила только на «гастролях», способностей не утратила, потому в профилактических целях обрабатывала и Клавдию, и Игнатьича, и Ваню – просто чтобы не ослабить свое влияние на них.

В один из дней, наблюдая за тем, как Ваня возится с «Соболем», Яна вдруг поняла, что ей вовсе необязательно самой ездить на вербовки и собрания, можно сделать себе ширму из Ивана, и это будет куда безопаснее и проще. Внешность у него была типично русская, это хорошо для того дела, что она задумала, и в качестве главы толка, как она это называла, он будет выглядеть органично.

– Иван! – крикнула она, и тот, вздрогнув от неожиданности, уронил какой-то ключ:

– Звали, Прозревшая?

– Зайди ко мне, пожалуйста.

Пока Иван мыл руки и шел в ее комнату, расположенную в самом дальнем углу дома, Яна успела повязать голову белым платком и занять место у окна, скрестив на груди руки. Едва он толкнул дверь, как Яна напряглась и сразу же поймала его взгляд, заговорив низким грудным голосом:

– Здравствуйте, батюшка. Как ваше здоровье?

Мгновенно реагировавший на звук ее голоса Иван, как зачарованный, остановился на пороге и вяло произнес:

– Все в порядке, Прозревшая…

– Я не Прозревшая, ты что, не узнал? Я – светлейшая матушка Евдокия, а ты – батюшка наш Иван, глава Пихтового толка… Ты – наш отец, мы – твои дети… Ты заботишься о нас, ты несешь в мир учение матушки Евдокии, ты знаешь, как можно спасти планету от зла. Пихта – наше дерево, оно дает нам жизненные силы, оно помогает нам выжить и дает пищу, кров и уверенность в завтрашнем дне. Ты – батюшка Иван, никто больше не будет давать тебе указаний, кроме меня, светлейшей матушки Евдокии. Ты подчиняешься только моим словам, ты – проводник моего учения, ты понесешь его людям и наберешь новых последователей. Только мое слово для тебя истина, только мне ты подчиняешься беспрекословно, только меня слушаешь. А я сделаю так, что остальные будут подчиняться тебе и слепо выполнять твои приказы. Проснись же, батюшка Иван! – она хлопнула в ладоши, и Иван, вздрогнув всем телом, потер рукой лоб:

– Что это было, матушка Евдокия?

«Сработало! – обрадовалась Яна. – Осталось обработать Клавдию и Игнатьича, и все. С толпой я справлюсь быстро, мне главное – эти трое».

С Игнатьичем все было еще легче – недалекий мужик поддавался гипнозу с первых звуков ее голоса, Яна помнила об этом, а потому решила интриг не плести, а незатейливо обработать его напрямую, в лоб.

Через пятнадцать минут очнувшийся от дурмана Игнатьич легко назвал ее матушкой Евдокией и даже лохматой бровью не дернул.

Окрыленная успехом Яна решила не откладывать и сразу покончить с этим, обработав заодно уж и домоправительницу.

Однако с Клавдией пришлось повозиться… В голове этой женщины оказалось столько разного мусора, трогать который Яна опасалась, что в первый момент ее охватило легкое отчаяние – если она не сможет внушить Клавдии то же, что и всем, то из ее начинания ничего не выйдет. Клавдия была ее тылом, опорой, именно она занималась всеми хозяйственными делами, организовывала побочный заработок, с которого и жила вся община. Но для этого нужно было, чтобы Клавдия верила в то, что говорит Яна.

«В прошлый раз было легче… Может, потому что тогда у нее мозги совсем чистые были».

Яна старалась не ослаблять влияния, голос ее делался все ниже и тише, звучал совсем обволакивающе, глаза Клавдии начали закрываться, и через минуту она расслабленно откинулась на спинку кресла, в котором сидела.

Яна перевела дыхание и вытерла ладонью взмокший лоб. Ей все-таки удалось погрузить Клавдию в сон, теперь осталось вложить ей в голову то, что нужно, не затронув то, что уже есть.

«Не хватало еще, чтобы, очнувшись, она не вспомнила, как делами управлять», – подумала Яна и принялась тихим, монотонным голосом произносить то же, что говорила Шлыкову.

Когда Клавдия открыла глаза, взгляд ее был ясен и чист, на губах играла приветливая улыбка:

– Засиделась я с вами, матушка Евдокия, а дела не ждут. Только голова что-то побаливает… – она сжала виски пальцами.

– Вы бы, сестра Клавдия, отдохнули до вечера, – прожурчала Яна.

– А батюшка Иван не рассердится?

«Так, и с этой все прошло нормально», – поняла Яна, только сейчас почувствовав, как устала – даже плечи ноют.

– Вы и так много работаете, батюшка это видит и не рассердится.

Когда Клавдия ушла к себе, неслышно прихлопнув дверь, Яна легла на диван в кабинете и закрыла глаза. Вот теперь можно начинать все сначала – база есть, люди тоже.

Каждый день она работала с Иваном и Клавдией, внушая первому постулаты Пихтового толка, а вторую стимулируя на разработку нового источника доходов для всей общины и отдельно – для ее «верхушки».

Клавдия, выросшая где-то в Сибири, в небольшой деревне в Саянах, была женщиной хваткой и предприимчивой, многое умела сама и многое знала от своей прабабки-знахарки. Та умерла аж на сто втором году жизни, успела передать все свои познания в травах и прочих народных лекарственных средствах единственной правнучке – в большой староверской семье Клавдии всегда рождались только сыновья, и это старую знахарку очень беспокоило. Однако появление правнучки словно подарило ей еще пару десятков лет – она должна была успеть передать всю свою мудрость этой девочке.

Клавдия сперва не очень хотела учиться этому – хотелось бегать с девчонками, ездить на велосипеде в соседнее село и на речку, но прабабка заставляла сидеть рядом в своем небольшом домишке, построенном прямо на территории усадьбы ее отца, и то читать старые тетради, в которых уже и видно ничего не было, то перебирать холщовые мешочки с травами, то проверять бутылочки с самодельными пробками, в которые баба Груня разливала свои настои. Однако со временем Клавдия втянулась и даже заинтересовалась процессом сбора трав, потом их сушки, специальной обработки. Она знала теперь, в какое время какую траву следует собирать, чтобы она принесла максимум пользы, как правильно высушить, что истолочь, а что оставить целым, где и как хранить. Они с бабой Груней всю зиму вечерами шили мешочки из ткани, которую сами же и ткали на большом домашнем станке: ему было не менее ста лет, а то и больше – он достался прабабке еще от ее бабушки. Клавдия овладела этим непростым искусством мастерски – ей нравилось натягивать нити-основу, нравилось перекидывать туда-сюда челнок, на котором закреплена плотная нить, и видеть, как раз за разом, шаг за шагом под ее руками становится все длиннее полотнище из некрашеной ткани.

Мать и бабушка Клавдии погибли, когда девочке было пять лет, лодка, на которой они переправлялись на небольшой остров за земляникой, перевернулась, и быстрое течение унесло и ее, и пассажирок, и лодочника. Так Клавдия осталась на попечении прабабушки Аграфены и отца с братьями. Ее любили, в меру баловали, воспитывали довольно строго – единственную девочку в большой семье.

Учиться Клава не хотела – ехать в город, жить там одной, без поддержки отца и прабабушки. Но баба Груня настояла – мол, надо, лишних знаний не бывает, и Клавдия поступила в фельдшерское училище.