Чтение онлайн

— Неужели вы? — воскликнул военный.

Он был начальником охраны лагеря, из которого я когда-то бежал. Не плохой по душевным качествам человек, он много делал для лагеря. В тех глухих местах работы для охраны почти не было и он охотно помогал по хозяйству, доставая для заключенных продукты, одежду, обувь, благо, это происходило в одну из либеральных полос. Я с ним по этой работе тогда был хорошо знаком.

Мы зашли в ресторан и выпили бутылку вина, вспоминая старое.

— Я до сих пор не знаю, как вам удалось бежать, — говорил Бобров. — Я ведь тогда мобилизовал чуть ли не всех местных жителей, сам с собаками две недели ходил по тайге, по горам. Вошел в охотничий азарт и плохо было бы вам, если бы я вас настиг! Где вы шли?

Я сказал.

— Да я же там был! Дней пять лазил по горам!

— Теперь мне понятно, — улыбнулся я. — Однажды я заметил на противоположной горе, далеко, километров за восемь-десять, будто бы человека с собаками, но не был уверен не ошибаюсь ли. На всякий случай я поторопился уйти дальше.

— Где вас задержали?

Я ответил, что. Сибири: не было хороших документов.

— Да, — подтвердил Бобров, — бежать можно, а уйти нельзя. Никуда не уйдешь.

— Нам тоже можно, вот, бутылку вина выпить, а дальше, — развел я руками. Бобров понимающе усмехнулся.

Мы просидели с час, болтая, как добрые знакомые. Я подумал, что если бы тогда он заметил меня, но не мог бы поймать, он меня застрелил бы. Теперь он работал в другом лагере, на Урале, тоже в охране, в Москве был в отпуску, — в новом лагере он охраняет таких же, как я, и так же гоняется за ними, когда они бегут. А потом может встретиться с ними, как со мной, и выпить бутылку вина. Он тоже только такой же работник и исполнитель, не имеющий своей воли, как и я. И он так же не может оставить свою работу, как не могу оставить своей я: этому многое мешает. Мы оба не хотим друг другу зла — очевидно, дело не в нас, а в ком-то или в чем-то другом.

Одна из встреч с прошлым произошла на заводе, в тяжелую для нас пору.

Завод дышал на ладан. Заготовленных 18 тысяч кубометров леса, даже если бы они поступили сразу, без помех со сплавом, хватало только на три месяца. Мы работали в одну смену, и то с остановками. Денег не было. Главк приказывал: «Всеми мерами привлекайте давальческое сырье». Мы старались перехватывать каждую сотню кубометров у других организаций, работавших в нашем районе, чтобы загрузить завод работой. Если год назад Непоседов гнал с завода представителей, предлагавших за нашу работу взятки, то теперь мы готовы были сами давать взятки, лишь бы нам поставили лес. Но у «давальцев» леса оказывалось всего по 200–300 кубометров, их хватало на три-четыре дня работы. Да и давальцев этих было мало.

Однажды Непоседов зашел ко мне и сказал:

— Приехали богатые купцы, дело пахнет крупным. Держите ухо востро, надо не промахнуться. Берите план и пойдемте.

В кабинете у Непоседова сидели представители Волгостроя НКВД, приехавшие договариваться о том, чтобы завод распилил для них около 100 тысяч кубометров леса.

Одним из представителей был Начальник лесного отдела Волгостроя Селецкий, высокий одутловатый человек. Я когда-то знал его по Соловкам: бывший офицер, он был заключенным и в Соловках работал начальником лесозаготовок. Одно его имя приводило заключенных в ужас: попасть на лесозаготовки часто означало гибель. Сам Селецкий никого не бил и не убивал, но с отчаяния, или почему другому, он пьянствовал, развратничал и попустительствовал охранникам и десятникам, по большинству из уголовников, нещадно избивать и убивать на лесозаготовках заключенных. Если его тогда удавалось видеть трезвым, это был бравый цветущий мужчина.

Теперь в кабинете сидела рыхлая развалина: почти глухой, кашляющий старик. Селецкий шутил, балагурил и был похож на добродушного промотавшегося помещика. Деловую часть разговора вел его помощник, напористый и хамоватый человек средних лет.

Он предъявил невозможные требования: они не сдадут нам сырье для переработки, а поставят свой персонал, почему, в сущности, нам на заводе почти ничего не оставалось делать и мы должны были бы уволить многих своих служащих. Мы отвергли эти требования, помощник Селецкого настаивал, не прося, а требуя и даже угрожая: работники НКВД привыкли разговаривать тоном приказа. Непоседов осадил его: Непоседов не привык подчиняться первому встречному. Дошло до скандала, волгостроевец заявил, что они отберут завод. Но испугать нас было не легко и переговоры кончились ничем.

Мы не боялись этих энкаведистов потому, что они были лишь хозяйственными работниками, а не политическими. Они могли распоряжаться у себя в лагере, с бесправными заключенными, а мы чувствовали себя не ниже предъявлявших нам требования. Отобрать же завод не так легко: для этого Лесному отделу Волгостроя надо возбудить ходатайство перед управлением лагеря, последнему перед Главным Управлением Лагерей НКВД, ГУЛАГ-у перед Совнаркомом — на этой длинной бюрократической лестнице много не легко преодолимых ступеней, не перешагнув которые завод не возьмешь.

Через неделю помощник Селецкого приехал опять, уже более покладистым, но все еще с неприемлемыми требованиями. Мы опять отказали ему. Еще через неделю он приехал в третий раз, уже дружески расположенный к нам и принял наши условия. Но выяснилось, что они поставят не 100, а всего 20 тысяч кубометров: НКВД, как никто другой, любит блефовать.

Мы приняли 20 тысяч кубометров, но этого тоже было мало. Одну смену рабочих и часть служащих уволили. Не находя себе работы в нашем городке, они должны были покидать насиженное место. Оставшиеся опять получали малую зарплату, почти такую же, как и два, года, тому назад. Перспективы не было, завод медленно умирал. Установилось, как говорил Непоседов, «сонное царство», с уныло-безнадежным настроением.

Я говорил Непоседову: не пора ли переменить работу и переехать на другое место? Но Непоседов сжился с заводом и не хотел его покидать, как свое детище. Он тоже тосковал, но надежды на лучшие времена не терял.

— Я не удерживало вас на этом кладбище, — отвечал он. — Хотите, уезжайте, в претензии не буду. А я останусь.

Подумав, что уже достаточно пожил провинциальной жизнью, я начал строить планы переезда в другое место. Пора было перебираться в Москву.

В Москве к этому времени у меня было уже много знакомых. Колышев и другие работники Главка и Наркомата; встретил я даже двух школьных товарищей. Мой сверстник Лапшин, окончивший Военную Академию, был майором и работал, в Генеральном штабе Красной армии. Лет пять назад, по молодости, он вступил в партию, а выйти из нее уже не мог: добровольно из партии можно уйти только в тюрьму. Осторожный, суховатый, одержанный, марксизм-ленинизм он знал на зубок и партийной организацией Генштаба считался примерным и даже активным партийцем. А внутренне он был антикоммунистом. Под покровом сухости у него скрывалась по прежнему горячая ищущая душа и мы возобновили с ним нашу прочную юношескую дружбу.

У него был небольшой круг близких друзей, сошедшихся на любви к литературе и на внутреннем антикоммунизме. Его сослуживец, полковник тоже Генерального штаба; еще полковник, профессор Военной Академии; военный инженер-майор из той же Академии — все трое были членами партии. Бывали еще двое беспартийных военных, — все они редко сходились вместе, но у Лапшина у него была большая квартира из трек комнат, в огромном доме Наркомата Обороны часто по вечерам можно было застать одного-двух из них. Это никак не была группа заговорщиков; или даже только единомышленников. Но как-то так получалось, что в разговорах на самые невинные темы звучали определенные ноты, соединявшие нас в одном чувстве. Слушая со стороны, нас нельзя было обвинить в антикоммунизме, а между тем намеки, тон, звучание голоса были полны им.