Чтение онлайн

1. «Слышишь голос общества? Это беспрерывное гудение голосов, но если ты попробуешь различить отдельные звуки, ты услышишь голоса нетерпеливые, раздраженные, наслаждающиеся без радости, властные, но бессильные, бесцельно сквернословящие. А если ты посмотришь в глаза людей, то увидишь в них, у веселых и грустных, у богатых и бедных, ужас и страх преследуемого животного. Посмотри, как они спешат, толкаются, натыкаются друг на друга, торгуются. Кажется, каждый к чему-то идет. Но где те, кто любит, и почему они защищаются друг от друга и борются друг с другом?» [105]

2. «Как кто-то двигает рычагом или нажимает на кнопку механизма, чтобы получить ожидаемый результат, который неизбежно повлекут его действия, хотя он и не знает, почему и как он получает этот результат: он только воспроизводит привычные действия. Так поступает и человек в обществе: есть условные движения, и он воспроизводит их, как находит ноты на клавиатуре фортепиано. Его условные действия соединяются условным образом в сложные события: на фортепиано он играет не свою мелодию, а фразы, продиктованные другими» [106] .

Можно также упомянуть произведение Э. Бойне «Город», где он пишет о «разложении», присутствующем «в этом подобии вещей, учреждений, людей, которые не имеют реального существования, а являются лишь видимостями» [107] . Теперь сравним эти три отрывка с тем, что пишет А.М. Горький в «Городе желтого дьявола» про жителей Нью-Йорка: «Лица людей неподвижно спокойны – должно быть, никто из них не чувствует несчастья быть рабом жизни, пищей города-чудовища. В печальном самомнении они считают себя хозяевами своей судьбы – в глазах у них, порою, светится сознание своей независимости, но, видимо, им непонятно, что это только независимость топора в руке плотника, молотка в руке кузнеца, кирпича в руках невидимого каменщика, который, хитро усмехаясь, строит для всех одну огромную, но тесную тюрьму. Есть много энергичных лиц, но на каждом лице прежде всего видишь зубы. Свободы внутренней, свободы духа – не светится в глазах людей» [108] .

Все четыре писателя определяют и описывают сходным образом отчуждение, господствующее в индустриальном обществе, фетишизацию денег и товаров, демонстрируют ясное осознание механизмов, перемалывающих человека в мире, где максимальная зависимость признается апогеем свободы. Читая эти строки, нельзя не вспомнить о философах Франкфуртской школы и, в частности, об «одномерном человеке» Г. Маркузе.

Легко увидеть связь между тем, что пишут писатели, принадлежащие двум европейским странам со слабой демократической структурой. Сходным образом они ощущают разрыв сознания, кризис ценностей, обессмысливание современной жизни, выражая существенные черты европейского интеллектуального кризиса. Следовательно, сходные ощущения перед лицом одного и того же явления характерны для писателей, принадлежащих к более отсталым странам Европы, чем, например, Франция или Великобритания, которые находят различные возможности выхода из кризиса. Горький видел единственный путь выхода из кризиса и возвращения человеку его приоритета в мире ценностей в теориях Богданова. В письме А. Богданову в 1908 г. он пишет: «Вам суждено историей положить первые камни фундамента […] философии будущего, той философии, коя не только миропонимание, но именно ощущение связи с миром, той философии, которая должна возвратить человека на его место – в центр процесса жизни, должна гармонировать его – изменить физически» [109] .

Другой аспект, свидетельствующий об отдаленности Горького от марксизма, состоит в неточном употреблении терминологии, показывающем его полное нежелание рассуждать, используя понятия классовой борьбы. «Возможно, в американских очерках проявилось яснее, чем где-либо, что Горький на этом этапе был в целом по природе гуманистом, а не марксистом, так как его скорее занимало «духовное» наполнение понятий «филистинизм», «культура», «народ» и т. д., чем более точные исторически и экономически категории «пролетариат», «буржуазия» и др.» [110]

Действительно, жители Нью-Йорка предстают как аморфная масса, безымянная и безликая, и здесь уместно напомнить о критическом замечании Д. Философова, сделанном еще в 1907 г.: «[…] он бессознательно гораздо больше верит в человека, чем в класс» [111] . Горький оказывается далек от ясного классового сознания и изображает он не фабричный пролетариат, а бесформенную амальгаму мещан, ремесленников и городских люмпенов. Отношение Горького к городу значительно изменится в последующие годы, особенно в связи с тем, что город является колыбелью промышленного пролетариата, город победит деревню, к которой Горький будет испытывать постоянный страх и глубокое недоверие. Однако в целом очерки об Америке следует считать не проявлением еще одного горьковского противоречия, а закономерным этапом развития мысли европейского интеллигента, который живет и отражает в своем творчестве эпоху глубокого кризиса ценностей.

Горький, как мы впоследствии убедимся, осудит революцию за подавление гражданских свобод; вместе с тем он будет превозносить ее за новое отношение к труду – за то, иными словами, что в его стране, некогда тихой и сонной, после прихода Сталина к власти миллионы людей охватила, как в Нью-Йорке двадцать лет тому назад, безумная жажда работы. Трудно поверить, что простая перемена формы бытования «желтого металла», ставшего вместо частного общественным, сразу же освободила его адептов от всякого отчуждения; разумнее предположить, что в данном случае мы имеем дело с горьковским противоречием. Противоречия эти, с одной стороны, сообщают исследованию его творчества особый интерес, а с другой, доказывают, что представить историю его политических идей в виде последовательного, лишенного сбоев и возвращений вспять становления невозможно без явных натяжек и подтасовок.

Сегодня мысль о том, что в начале XX века именно на острове Тиберия русская интеллигенция открыла партийную школу, может вызвать лишь улыбку и показаться экстравагантной интеллигентской прихотью. В действительности дело обстояло гораздо сложнее. Впрочем, и самим участникам предприятия идея представлялась несколько странной. В 1927 году Анатолий Луначарский так вспоминает о своем каприйском опыте: «Когда мы, тогдашние впередовцы, затеяли по инициативе Вилонова […], устроить партийную рабочую школу на острове Капри, то это могло показаться не то романтической выдумкой, не то странным стечением обстоятельств. И действительно, когда рабочие из разных мест тогдашней Российской Империи явились на остров, они были до крайности изумлены, и всё окружающее казалось им сказкой. Один из них – сормовский рабочий – молча с удивлением разглядывал синее, как синька в корыте, море, скалы, раскалённые от солнца, огромные жёлтые пятна молочая, растопыренные пальцы колючих кактусов, и наконец сказал: «Везли, везли нас тысячи верст, и вот привезли на какой-то «камушек». «Камушек» выбран был для партийной школы потому, что на этом «камушке» находился в то время великий русский человек, член нашей партии и по тому времени впередовец, – изгнанник-писатель Максим Горький. Несмотря на то, что Горький изумительно русский человек, даже, какой-то азиатско-русский, тем не менее живописный «камушек» подле Неаполя давал ему необыкновенно подходящую рамку» [112] .

А.В. Луначарский, человек слишком проницательный, чтобы спустя много лет не помнить, что присутствия великого писателя, даже столь харизматичного, было недостаточно для принятия такого необычного решения. Нужны были и другие причины – не последнюю роль сыграла готовность писателя не скупиться на расходы. Без экономической поддержки Горького, который «ненавидел политику», но был, как мало кто, заботливым меценатом политиков, ни один рабочий никогда не преодолел бы тысячи «верст», чтобы приехать к Неаполитанскому заливу.

Как справедливо отмечает А. Тамборра: «Присутствие Горького на Капри послужило главной причиной создания там, на этом далеком островке, партийной «школы»: огромный авторитет писателя-изгнанника, присутствие на острове группы интеллигентов, связанных единой идеологией, возможность получать материальную и финансовую помощь со стороны Горького, наконец, удаленность острова от других центров эмиграции, дающая возможность, хотя и относительную, избежать слежки царской полиции, – все это определило выбор Капри как идеального места, наиболее скрытого от нескромных взглядов» [113] .

Несомненно, таковы были основные соображения, определившие этот необычный выбор. Но кем были и чего хотели люди, возымевшие намерение открыть посреди моря политшколу для рабочих? Чтобы понять это, необходимо вернуться от каприйских камней в недалекое прошлое и разобраться в многочисленных философских и политических течениях, которые в начале XX века так или иначе уклонились от линии ортодоксального русского марксизма. В то же время необходимо выяснить причины конфликта, который нашел свое отражение в каприйском проекте, – конфликта между двумя крупнейшими большевистскими лидерами того времени – Владимиром Ильичем Лениным и Александром Александровичем Богдановым, а также оценить роль Максима Горького как политического деятеля.