Чтение онлайн

— Нас-то вы можете беспокоить в любое время, по любому вопросу, а вот…

— Я понимаю. Любомир Васильевич ничего не знает. Никто не знает. Только одному вам я рассказала о своих мыслях.

— Правильно делаете, — подбодрил Зубавин кассиршу. — Скажите, а почему вы не пришли к нам раньше?

— Да разве можно, не зная броду, соваться в воду? Я бы и сейчас не пришла, если бы…

— Случилось что-нибудь?

— Ну да! Крыж взял с полки забракованный экземпляр словаря, положил его в карман и унес домой. На другой день словарь был на месте. Но это уже был не тот экземпляр, я проверила: лист с двести девятнадцатой и двести двадцатой страницами не был вырван.

Зубавин записал все, что сказала Светлана Андреевна Казанцева, поблагодарил ее. Провожая кассиршу до двери, он попросил не стесняться, беспокоить его в любое время дня и ночи, когда она найдет это необходимым.

— Значит, вы думаете, я не зря пришла к вам? — обрадовалась Светлана Андреевна.

— Думаю, что не зря… То есть в каком смысле не зря? — спохватился Зубавин.

— Я насчет Любомира Васильевича. Может он оказаться не нашим человеком?

Зубавин ответил уклончиво:

— Пока ничего не могу сказать. Поживем — увидим. До свидания, Светлана Андреевна, заходите.

Когда дверь за кассиршей закрылась, Зубавин вернулся к столу, достал папку с надписью «Горная весна» и вложил в нее заявление Казанцевой.

Столь стремительное продвижение Зубавина к цели не было неожиданным для него. За много лет работы в органах безопасности он неоднократно убеждался, что вражеский лазутчик, засланный к нам или завербованный на месте, сможет существовать безнаказанно, в роли неизвестного до тех пор, пока активно не проявил себя или пока действует в одиночку, без всякого контакта со своими сообщниками. С тех пор как агент установил связь о себе подобными, он обречён. Об этом неплохо осведомлены и сами агенты по многочисленным провалам своих предшественников. Но что поделаешь: разведчик, работающий в одиночку, не представляет никакой ценности. Добытый им материал должен быть во-время переслан туда, где его ждут с нетерпением: за границу, в штаб, руководящий тайной войной. А разве все это можно сделать без связника, без резидента, без радиопередатчика, без денег, без «тайной почты»?

Как только полковнику Шатрову стали известны вынужденные признания железнодорожника Горгули и заявление кассирши Книготорга, он немедленно покинул Львов.

Вернувшись в Явор, Шатров сразу же, не отдыхая после бессонной ночи, не заезжая даже в гостиницу, направился на Киевскую к Зубавину и, не медля ни одной минуты, приступил к работе.

Труд такого разведчика, каким был, например, Василь Гойда, — это постоянное движение, самое высокое физическое и душевное напряжение, быстрота и натиск, ловкость и осторожность, предусмотрительность и молниеносная ориентировка в любых обстоятельствах. Труд же разведчика масштаба Шатрова более сложен и не каждому, пусть даже самому ловкому следопыту, по плечу. То, что обязан был делать Шатров, требовало большого опыта и зрелости.

Никита Самойлович Шатров принадлежал к той славной плеяде чекистов-дзержинцев, которые, отдаваясь работе всей душой и сердцем, все же тратили свою энергию расчетливо и мудро, действовали вдохновенно и осмотрительно, хладнокровно и методически, скромно и настойчиво. Имея за плечами не одну победу над врагами Родины, Шатров брался за каждое новое дело не с кондачка, не с налета, а фундаментально и творил его основательно, кирпичик за кирпичиком, до тех пор, пока не завершал. Люди такого склада, как Шатров, не умеют парадно шуметь и пускать «золотую пыль» в глаза, становиться в позу всезнающих, всеуспевающих начальников и безжалостно распекать, унижать своих подчиненных. Любя мыслить терпеливо и широко, Никита Самойлович любил и умел пробуждать мысль в каждом, с кем ему приходилось работать.

Большую часть своего рабочего времени Шатров проводил обычно в размышлениях. Это были лучшие часы его трудовой жизни. Тот разведчик, кто не умеет терпеливо, на протяжении многих часов и дней, изучать материалы секретного следствия и раздумывать над ними, кто не обладает способностью соединять в себе «лед и пламень» — хладнокровие штабиста и стремительность и отвагу оперативника, — кто не приучен рассматривать предмет со всех сторон, кто не натренирован путем анализа явлений докапываться до истины, кто не умеет мысленно перевоплощаться в того или иного своего противника, кому чужд высокий полет догадки, фантазии, — такой разведчик не умеет по-настоящему трудиться и не может, стало быть, рассчитывать на большой успех в борьбе с врагами народа.

Шатров уединился в отведенном ему кабинете, внимательно, лист за листом, прочитал все дополнительные материалы, подготовленные Зубавиным. Некоторые страницы дела 183/13 он перечитывал дважды. Особенно долго задерживался он там, где говорилось о Любомире Крыже. Время от времени он делал в своем крошечном блокнотике, величиной со спичечную коробку, какие-то замысловатые записи, похожие на стенографические знаки. Перечитав последнюю страничку дела, Шатров собрал все бумаги, обрез к обрезу, разгладил их ладонью, захлопнул папку и завязал тесемки. После этого он некоторое время молча, дымя папиросой, шагал из угла в угол и раздумывал. Проходя мимо красной папки с делом 183/13, он трогал ее рукой, как бы убеждаясь, на месте ли она. В кабинет постучали:

— Разрешите, товарищ полковник?

На пороге раскрытой двери стоял майор Зубавин. Лицо его было озабоченным, а молодые, синие-синие глаза тревожно вопрошали: неужели я опять что-нибудь не доделал?

Шатров понимающе, с сочувствием улыбнулся.

— Не беспокойтесь, Евгений Николаевич. На этот раз не вижу существенных потерь. — Он подошел к столу, похлопал ладонью по красной папке: — Досконально изучил все, что сделали без меня. Здорово продвинулись вперед. Но… не зазнавайтесь, товарищ начальник. Конец мне еще не виден. Самое сложное, по-моему, только начинается.

— Согласен, товарищ полковник. Я тоже так думаю.

— Вот и хорошо. Значит, будем с чистой совестью мучить друг друга вопросами, сомнениями, догадками и разочарованиями.

Шатров сел в кресло. Минут пять отдыхал, откинув голову, закрыв глаза и ослабив все мускулы. Это хорошо помогало в дни усталости, заменяло хороший сон. Зубавин смотрел на неподвижное, скульптурно суровое лицо Шатрова и готовился отвечать на поток вопросов, который, как он предчувствовал, должен обрушиться на него. Так оно и случилось. Шатров открыл глаза и раздумчиво, как бы продолжая размышлять про себя, спросил:

— Вызывал у вас хоть какое-нибудь подозрение Крыж до заявления кассирши Книготорга?

— Нет. Несмотря на свое сложное прошлое, не давал никакого повода заняться собой. Маскировка была глубокой, с дальним прицелом.

— Наблюдает за Крыжем, конечно, опытный сотрудник?

— Да. Я выбрал одного из лучших, опытных работников и дал ему двух помощников.

— Есть какие-нибудь результаты наблюдения?

— По магазину — никаких. Нам чрезвычайно трудно определить, кто приходит покупать книги, а кто — по тайному делу.

— Не пропустите момент, когда в магазин зайдет Ступак.

— Я уже предупредил. Ступак до сих пор не заглядывал ни в магазин, ни на Гвардейскую.

— Ждите. Обязательно заглянет. Ну, а как поживает Крыж после работы? Есть за что зацепиться?

— Есть. Мы установили, что он почти ежедневно покупает то в одном, то в другом «Гастрономе» коньяк, сухую колбасу, сыр, копчености, лимоны.

— Что, он любит выпить?

— Нет, до сих пор считался трезвенником.

— Почему же он теперь пристрастился к коньяку? Сам пьет, в одиночку или гостей приглашает?