Чтение онлайн

Как мы переместились в джакузи не помню. Тёплая вода, ночной город в огнях внизу. Мы были втроём, обнажённые, беззащитные. Они обнимали меня с двух сторон, их руки переплетались на моём теле. Не было проникновений. Были только поцелуи, прикосновения, тихие слова, которые я никогда не забуду: «Ты навсегда», «Наша», «Прости». Мы просидели так, может, час, может, вечность, пока вода не начала остывать.

Они уснули, наконец, измождённые, прижав меня между собой в огромной постели. Я не спала. Я смотрела на их лица в свете ночника — сильные, властные, а сейчас такие беззащитные во сне. Я впитала каждый звук их дыхания, каждый запах. Потом осторожно высвободилась из их объятий, оделась в темноте. Написала на листе бумаги со служебным логотипом отеля всего два слова: «Простите. Спасибо». Положила его на подушку между ними.

Утром я уже была в поезде с мамой и спящим братом. Мой телефон, тот самый, чёрный и гладкий, лежал отключённый на столике в купе. Я смотрела в окно на уплывающие поля и понимала, что оставила там, в том отеле-крепости, не работу. Я оставила часть своей души. И двух половинок своего искалеченного, но настоящего сердца.

А в это время в «Гранд-Этуаль» в то утро царила ледяная тишина.

Когда к десяти она не появилась, не ответила на звонки, по каналам поползла тревога. Горничные перешёптывались, что, наверное, «её наконец списали». Но в пентхаусе и в кабинете на 2801 этаже царила иная атмосфера.

Артур Вольф и Дэмиен Крюгер стояли в опустевших апартаментах. Они держали в руках тот самый клочок бумаги. Их лица были бледны, глаза пусты. Никто не решался к ним подойти. Никто не смел задать вопрос.

Они узнали об увольнении по упрощённой форме из кадров час спустя. Адрес для пересылки документов — почтовое отделение в её родном городе. Всё.

Они молча смотрели друг на друга. Не было злости, упрёков, споров о том, кто виноват. Было только осознание потери. Абсолютной. Окончательной. Они, обладавшие всем, потеряли единственное, что имело для них значение не как для бизнесменов, а как для мужчин. И они поняли, что никакие деньги, никакая власть не могут вернуть утренний свет в опустевшую постель и тишину, которую уже не нарушит её смех или её тихие шаги в лифте.

Их связь, их общая мания, осталась там, в прошлой ночи. А впереди была только бесконечная, бессмысленная пустота сверкающих этажей и идеальных сделок. Они выиграли все битвы, кроме самой важной. Они потеряли её. И с ней — последние остатки чего-то человеческого в себе.

Арина

Жизнь после «Эдема» оказалась другой планетой. Воздух здесь был не пропитан дорогими ароматами, а пах дешёвым кофе из автомата, пылью библиотек и слабым запахом антисептика в больничных коридорах. Я поступила на заочное отделение гостиничного дела. Ирония судьбы была горькой, но логичной — что ещё я могла делать? Это была единственная вселенная, которую я хоть как-то знала. Параллельно я устроилась администратором в небольшой, но чистый семейный отель на окраине города. Моя зарплата была каплей в море по сравнению с тем, что было раньше, но её, плюс пособия и остатки от «той» жизни, хватало, чтобы держаться на плаву.

Почти все деньги уходили на лечение брата. Мы с мамой жили в съёмной однушке, экономили на всём, кроме его лекарств и процедур. Страх, что после перевода в нашу, более скромную клинику ему станет хуже, висел над нами тяжёлым облаком. Но прогнозы, к нашему невероятному облегчению, оказались хорошими. Организм брата цеплялся за жизнь с упрямством, которое мы в нём и не подозревали. Сначала это были просто взгляды, в которых появился свет. Потом — тихие слова. А потом он уже болтал с нами, шутил, вспоминал смешные моменты из детства. Каждый его смех был для меня лекарством, сладким и горьким одновременно. Горьким — потому что напоминал, какую цену я заплатила. Но видя, как мама снова улыбается, как по вечерам они вместе смотрят сериалы, я понимала — ради этого стоило всё. Даже этот разрыв внутри, эта пустота, которая не заполнялась ни учебой, ни работой, ни усталостью.

Я научилась жить с этой пустотой. Она стала частью меня, как шрам. Иногда по ночам я просыпалась от того, что мне снился запах его одеколона или бархатный смех Дэмиена. Я вскакивала, сердце колотилось, а в горле стоял ком. Потом я шла на кухню, пила воду и смотрела в тёмное окно, повторяя про себя: «Они — прошлое. Брат — настоящее. И он жив». Это был мой новый ритуал. Моя новая мантра.

Я никому не рассказывала о том, что было. Для всех я была просто целеустремлённой девушкой, которая тянет на себе семью. Иногда ко мне пытались подкатить коллеги или одногруппники. Я вежливо, но жёстко отшивала их. Моё тело больше не принадлежало никому. Оно было памятником той странной, страшной любви и залогом выздоровления брата. Прикасаться к нему с обычными, простыми намерениями казалось кощунством.

Я пыталась жить. По-настоящему. Но часть меня навсегда осталась в том зеркальном лифте, на том ковре перед камином, между двумя мужчинами, которых я, в своём исковерканном мире, научилась любить.

Вольфа и Крюгер

Прошёл год. 365 дней. Каждый из них был отмерян не сделками и прибылью, а тяжестью той же пустоты. «Гранд-Этуаль» сиял, как и прежде. Но для них он стал блестящей, бессмысленной тюрьмой.

Они искали её. Безумно, отчаянно, снимая частных детективов, влезая в базы данных, отслеживая денежные переводы её матери (те, что были сделаны до её ухода). Но она исчезла бесследно. Она сменила номер, не пользовалась соцсетями, перевела брата в клинику под другим именем, оплаченную через запутанную цепочку благотворительных фондов. Она будто испарилась, оставив после себя только запах в их постели и ту самую записку, которая теперь хранилась у Артура в сейфе, а у Дэмиена — в прозрачном плексигласовом кубе на столе.

Они выместили свою ярость и боль на тех, кого считали виновными. Горничные, смеявшиеся ей в спину, были уволены без рекомендаций и с такими формулировками, что найти новую работу в индустрии им было нереально. Мисс Ирина получила не просто увольнение. Они устроили ей настоящую экзекуцию. Провели внутренний аудит. Оказалось, она не только сплетничала, но и годами вела двойную бухгалтерию, обворовывая отель, и, что стало главным козырем, сама была не прочь «обслужить» состоятельных гостей за отдельную плату, что строжайше запрещено корпоративной этикой. Её выгнали с позором, с передачей компромата в финансовую полицию. Это было маленькое, жалкое отмщение. Оно не принесло облегчения.

Они больше не боролись друг с другом. Их объединило общее горе. Они проводили вечера в том самом пентхаусе, молча выпивая, глядя в одну точку. Их разговоры, если они и были, всегда возвращались к ней. К её упрямству, к тому, как она кусала губу, стараясь не заплакать, к её дикому, животному отклику на их прикосновения.

На одной из деловых встреч, с пожилым, влиятельным греческим магнатом по имени Теодор Ласкарис, разговор зашёл неожиданно. Ласкарис, мудрый и проницательный, отложил бумаги, посмотрел на их мрачные лица.

— Правда, что говорят, мальчики? — спросил он мягко. — Про ту девушку, что исчезла. Про ту… связь.

Обычно они бы оборвали любого на таком месте. Но в Ласкарисе была не праздная любопытность, а понимание. Артур, не в силах лгать, кивнул. Дэмиен, глядя в свой бокал, начал рассказывать. Сначала скупо, потом — больше. О том, как всё начиналось с игры, с желания припугнуть, подчинить. О том, как игра вышла из-под контроля. О том, как они, сами того не понимая, провалились в эту пропасть, из которой уже не могли выбраться.

— Хорошая была малышка, — хрипло заключил Крюгер, впервые за год позволив голосу дрогнуть. — Сильная. А мы… мы просто хотели её сломать для забавы. Кто же знал…

— …что сломаем сами себя, — договорил Артур, не поднимая глаз. — И что поймём, что любим её, только когда она навсегда закроет за собой дверь. Жаль, поздно поняли. Ничем даже не помогли ей в итоге. Только разрушили ее жизнь.

Ласкарис слушал, медленно покачивая головой. В его глазах мелькало что-то знакомое.

— Любовь, — произнёс он наконец, — часто приходит в самых неподходящих доспехах. Иногда — в виде жестокости, иногда — как игра во власть. — Он откинулся на спинку кресла. — Со своей Еленой, моей женой, я познакомился, когда отбирал у её отца бизнес. Она пришла ко мне в кабинет, чтобы убить, кажется. Мы ненавидели друг друга. А закончили… вот уже сорок лет вместе. Я тоже чуть не упустил её, думая, что это просто азарт охоты.