Чтение онлайн

– Все-таки на свежем воздухе, - сказал Гладышев, - пылюку не глотаешь, как у нас в литейной.

– Ничего, Артем, вот крышу подымут, и у нас пылюки будет меньше, заметил Лука, и мне стало понятно, что поднятия крыши ждет весь литейный цех.

– Ты говоришь, Артем, свежий воздух, - тихо ответил, как бы размышляя с самим собой, извозчик Володя, - а я бы от этого легкого, свежего воздуха на карачках на завод вернулся, если бы не рука.

– Вы тоже на заводе работали?
– нисколько не скрывая своего удивления, сказал я таким тоном, что Лука и Артем засмеялись.

– А ты думаешь!
– горячо сказал Володя, видно, задетый за живое моим недоверием.
– Я, милый, не всегда кустарем-одиночкой был. Двенадцать лет на заводе отработал. С мальчиков. Еще буржуи жилы из меня тянули. Если бы не рука, кто знает, быть может, сейчас бы в мастерах ходил.

– А что у вас с рукой, что?
– спросил торопливо Бобырь, разглядывая лежащие на Володиных коленях загорелые и на первый взгляд здоровые руки.

– Да глупая, в общем, история приключилась, - сказал Володя.
– Земляки, они ее знают (он кивнул в сторону Луки и Гладышева), и вам, новичкам, узнать полезно. Вроде как бы инструктаж получите.

Тут, когда Махно до Румынии подался, в городе у нас его подручных немало осталось. Не знаю, сами ли они побоялись в чужие края за своим батьком лохматым удирать или он их здесь, в Таврии, на рассаду оставил, только факт, что кишело ими. А особенно много их шлялось в колонии, за вокзалом. Там и раньше что ни усадьба была, то кулацкая. Хозяева жили в колонии крепкие: дома каменные, виноградники большие, на причалах около моря баркасы собственные, а по берегу от маяка до Матросской слободки волокуши расстелены. Виноград уродится квелый - из моря деньги вытянут. Ну, а как голод случился, дружинники-рабочие давай у тех колонистов погреба осматривать - нет ли где хлеба зарытого. Да и в самом деле: в городе голод, дети распухли, на улицах всю крапиву да на кладбище лебеду для пропитания выщипали, а перешел пути - иной мир. Всего вдоволь в колонии; под праздники даже окорока коптят и самогон варят. Идешь по улице голодный, еле ноги волочишь, а тут как шибанет тебе в нос от ихней праздничной трапезы разорвал бы их всех, паразитов, живьем! Народ повальное бедствие терпит, а эти веселятся - "тустеп" да "ойру" под граммофоны пляшут.

Понятное дело, колонистам не понравилось, что мы их обысками донимаем, к добру ихнему прикасаемся. Постреливать они стали в дружинников. А тут, на заводе, еще иностранцы оставались. Джон Гриевз с чадами своими - тот сразу в Англию махнул, а своих надсмотрщиков помельче оставил. Эти его доверенные оружие где-то добывали и колонистам потихоньку ночами подбрасывали.

И вот однажды заходим мы в светлицу к одному купцу здешнему, Бучило его фамилия. Не успели еще дверь за собой прикрыть, слышим - шаги! Входят за нами двое соседей Бучилы, тоже из местных кулаков-колонистов, братья Варфоломеевы. В кожаных куртках оба, в кубанках, штаны из малинового бархата, и руки в карманах держат. "Ну, думаю, горячо нам сейчас придется!" Знал почти наверняка, что оба брательника у батьки Махно служили. С ними третий вошел, как бы холуй ихний, Кашкет по прозвищу, он же Ентута...

– Погоди, Володя, - перебил я извозчика, - он в литейном цехе работает? Красной косынкой голову повязывает?

– Он, он самый!
– охотно подтвердил извозчик.
– Ну, так вот... Оглянулся я - вижу, сам купец стоит у кровати, ухмыляется. Никакой, видать, ему обыск не страшен, раз подмога пришла. А соседи его, Варфоломеевы, поставили у двери Кашкета - и ко мне. А я, можно сказать, один был. Помощник мой, Коля Сморгунов, - хлопчик ловкий, карабином владел, но от голодухи ослаб совсем. Не совладать бы ему даже с младшим Варфоломеевым. И получилось так, что приходится мне как бы одному на себя удар принимать.

Старший Варфоломеев подходит ко мне и говорит:

"Ну что, Володя, грязная душа, пришел в гости к соседу - садись".

"Ничего, спасибо, сяду", - говорю. И присаживаюсь на уголке стула.

"Давай, - говорит старший Варфоломеев, - хозяин, угощай желанных гостей!"

Вижу, приносит Бучило, улыбаясь, стаканы, штоф самогону, сало вареное. А под стеной его дочки, как на выданье, сидят. Обе невесты Варфоломеевых. Побледнели, чуют, не к добру такое угощение.

Смотрю я Варфоломееву прямо в лицо. Страшно мне, но не робею, Советскую власть за плечами чую. И прислушиваюсь, о чем его младший братан с хозяином перешептывается.

Люська Варфоломеев наливает мне тем временем стакан самогонки и говорит:

"Пей, милый!"

"Зачем, - говорю, - я первый? Может, она отравленная! Выпей сам".

"Ты что же, - шипит Люська, - боишься? И еще хозяина оскорбляешь! Тебе, голодранцу, уважение делают, а ты..." И раз - ножик выхватил.

Вижу я такое дело, мигнул Коле Сморгунову. А тот, вместо того чтобы на мушку их взять, из последних сил как трахнет карабином по лампе! Так мне горячее стекло на голову и посыпалось. Что делать? Раз такой оборот повалил я на стол старшего Варфоломеева. Слышу, посуда загремела, барышни визжат, темнота кромешная. "Лишь бы, - думаю, - своих побыстрее дождаться!" И браунинг вытаскиваю, чтобы в окно пальнуть. Но тут как раз возле уха табуретка пролетела. "Ага, - думаю, - тяжелая артиллерия в ход пошла!" И ползу к выходу. Слышу, сопит кто-то рядом, и хромом пахнет. Значит, куртка кожаная рядом. "Ну, - думаю, - получай!" И рукояткой браунинга как дам! Попал прямо по затылку. Застонал кто-то из Варфоломеевых и кричит: "Держи дверь, Кашкет, мы ему покажем!" - и как бахнет в потолок. Тут и я стесняться перестал: застрочил в угол, откуда стреляли, из браунинга... Визг, огонь, керосином пахнет, а Сморгунов у двери голос подает: "Давай, - говорит, Володя, обезоруживай бандитов! Я их не выпущу отсюда!" Хорошо ему говорить "обезоруживай"! Их с хозяином четверо, не считая невест, а я один. И пробиваюсь себе ползком к двери. Вдруг слышу, кто-то будто замахнулся на меня, и самогоном пахнуло близко. Я присел и рукой голову заслоняю. А тут бжи-и-и-ик! По руке моей!

Я сперва, знаете, не почувствовал боли. Даром что жилы мне ножом перерезало да еще череп задело! Отдернул я руку - и в карман за платком. Но чую, дело плохо: пальцы не работают. Прижал пораненную руку другой рукой, жарко мне стало, даже пот на лоб выступил, и усталость одолевает.

Едва собрал силы крикнуть Коле Сморгунову: "Бей их, кулацких паразитов, бо я раненый!" А в эту минуту Кашкет, адъютант ихний, вазоны с окошка посбрасывал, головой стекло высадил и хотел туда, на снег, рыбкой! Тут Коля Сморгунов в него на прощанье из карабина бабахнул. Наши дружинники выстрелы услышали, обоих Варфоломеевых и хозяина взяли. А я вот... покалеченный остался. Даже стакан с водой трудно поднять. Питание плохое в те годы было, срослось все кое-как, а рука до сих пор словно парализованная...

– Послушай, Володя, - спросил Гладышев, - а почему Кашкет хвастается, что это его на фронте ранили, когда он от белых Екатеринослав защищал?

– На фронте?
– Володя засмеялся.
– А ты не купался с ним никогда? Жаль! Искупайся при случае. Посмотришь, куда пуля входила, откуда шла. На фронте, брат, таких ранений не бывает; разве что у дезертиров, кто под шумок пятки салом смазывает...

Мимо нашей скамейки, широко выбрасывая ноги, прошел знакомый франт из отдела рабочей силы в длинных, остроносых ботинках.

– А вот и Зюзя!
– громко сказал извозчик.

– Привет! Привет!
– отозвался тот, оборачиваясь на его голос, и, помахав рукой, пошел дальше.

– Вот этот Зюзя нас на завод не хотел принять!
– мрачно заметил Маремуха.

– Да что ты говоришь!
– удивился Володя.

– Правда, правда, - сказал я, поддерживая Петруся.

– Странно!
– сказал Гладышев.
– Неужто забурел? А мне говорили, что Зюзя хорошо к рабочему классу относится.

– Ничего себе "хорошо"!
– возмутился Бобырь.
– Да если бы не директор завода... Вот, послушайте...
– И он рассказал, как встретил нас Зюзя в своей канцелярии.

– Самый настоящий бюрократ. Чернильная крыса!
– поддакнул я.

– А я хотел было к нему идти в транспортный цех со своим Султаном наниматься, - сказал Володя.

– Да хоть бы объяснил, посоветовал, а то просто: "Аут!
– говорит.
– И езжайте в Харьков", - с возмущением добавил Бобырь.
– То ли дело директор... Все по-человечески расспросил, проверил, что мы знаем...

– Ты директору нашему не удивляйся, - сказал Лука.
– Таких директоров от Севастополя до Ростова и по всему побережью не скоро сыщешь! Его уж и на завод Ильича звали, и в трест украинский - не пошел. "Дайте мне, говорит, завод поднять, технику туда наладить, английское наследство ликвидировать". Это он затеял поднять крышу литейной. "Пусть, говорит, в самом вредном цехе самый чистый воздух будет". А ты не видел, какую чугуночистку при нем выстроили? Загляденье! Раньше, при Гриевзе, в той чугуночистке люди от чахотки гибли сотнями. В сараюшках литье чистили, вся пыль на легкие садилась. А сейчас любо глянуть: чистота, света много, пыль отсасывают трубы... А какой в прошлом году приезжим троцкистам бой дал Иван Федорович! Перья с них летели! Ты Ивана Федоровича с Зюзей не равняй.