Чтение онлайн

...А спустя несколько минут подле наших машинок появился... Кашкет. В руке он держал собственную набойку.

Разболтанной походочкой подошел Кашкет к машинке дяди Васи, попробовал рамку - нет ли шатания на штифтах, закурил. Поглядел я на эту картину и подумал: "Напарник! Лучше кота бродячего под мартеном поймать да к машинке приставить, и то вреда меньше будет..." Правда, после того ужасающего брака он сделался осторожнее, но все равно, хоть и суетился он больше всех, пыль в глаза пускал беготней и ненужными криками, мы его и Тиктора ежедневно обгоняли на добрых сорок опок.

Турунда увидел, какого я получил напарника, и замотал головой: не бери, мол! Отказывайся!

"Как же отказываться? Работай я здесь год-другой - иное дело. Мог бы артачиться, просить замену. А я - новичок. С другой стороны, мастер, может быть, нарочно отделяет Кашкета от Яшки?"

– Модель почему слабо нагрета?
– важно спросил Кашкет.

– Беги за плитками и подогрей по своему вкусу.

– Ты моложе - ты и бегай!
– прошамкал Кашкет.

– Как знаешь!
– бросил я и, услышав звук рынды, объявляющей начало работы, принялся набивать песок в опоки.

Кашкет повертелся, повертелся и, схватив клещи, пошел за плитками.

К его возвращению у меня уже стояло два низа. Я и шишки поставил сам, и площадочку для новых опок приготовил. Кое-как мы набили десять опок. Тут Кашкет начал томиться. Пошел покурить к вагранке и застрял горновым байки рассказывать!.. Зло меня взяло. Накрыл последнюю опоку за напарника и побежал к вагранке.

– Послушай, когда же ты...
– Я тронул за плечо Кашкета.

– В позапрошлом году то было, - сказал он, думая, что я заинтересовался его рассказом.

– Я спрашиваю, когда ты перестанешь болты болтать, а будешь опоки набивать?
– бросил я ему в лицо.

– А я тебе разве мешаю?
– ответил Кашкет спокойно и повернулся спиной, чтобы продолжать беседу.

– Да, мешаешь!
– закричал я ему в ухо.

– Тебе мешаю?

– Не мне лично, а всему заводу. Рабочему классу. Всем!
– уже окончательно разгорячившись, крикнул я.

Кашкет как-то сжался весь, трусливо швырнул в песок цигарку и сказал горновому:

– Приходи ко мне лучше, Архип. Там доскажу. А то видишь, какого мне подбросили бешеного... комсомолиста...

Я смолчал и пошел обратно к машинкам. Иду размашистыми шагами, чуя где-то позади дробный ход Кашкета, а сам думаю: "Неизвестно еще, кого кому подбросили, накипь махновская! Нужен ты очень!"

Кашкет, возвратившись, засуетился, затарахтел рычагом машинки и, надо отдать ему должное, каких-нибудь минут тридцать работал прытко. Лука с Артемом даже диву дались, откуда у этого клоуна появился такой темп. Не слышали они нашего разговора около вагранки. "Пусть, - решил было я сперва, - все это останется между нами!"

Но Кашкет придерживался другого мнения. Спустя некоторое время он опять прошепелявил:

– Интересуюсь: чем же именно я мешаю рабочему классу?

Не задумываясь, с ходу, как набойкой острой, я отрезал ему:

– Наших жаток миллионы крестьян ждут, а ты задерживаешь программу. Рабочий класс производительность труда повышает, а ты дурака валяешь. Видно, хочешь, чтобы не мы их, а они нас?..

– Я сам рабочий класс! Что ты плетешь? Какие "они"?

– Они - это белогвардейцы да капиталисты. Сволочь всякая, которой ты в девятнадцатом помогал!

– Я?! Помогал?! Да что ты, детка? Вот напраслина!

Он вдруг притих и сделался смирненький-смирненький. Даже за плитками стал бегать не в очередь. Следя за тем, как гонит он впритруску к далекому камельку, я даже подумал: а прав ли я? Все-таки Кашкет старше меня годами, в литейном давно, - не слишком ли я повышаю голос?

Будто угадывая мои сомнения, Турунда сказал мне:

– Так его, Василь! Правильную линию занял. А то, в самом деле, что ему здесь - шарашкина контора? До каких пор это можно терпеть?

– Давно бы его выкатить с ветерком. Жаль, у Федорко душа мягкая! ввязался в разговор Гладышев.
– Пора ставить вопрос резко. Сходи в обед к Федорко. Так, мол, и так, убрать надо этого проходимца и оставить тебя формовать одного, пока Науменко не возвратится.

Слова сочувствия старых рабочих меня очень тронули. Но все же я не решился последовать совету Гладышева. "Промучаюсь как-нибудь, - думал я, эти два дня с Кашкетом, а потом снова вернется мой напарник, и все будет хорошо".

Довольно скоро мне пришлось пожалеть о своих колебаниях. Настала моя очередь бежать за плитками. Возвращаюсь - верх опять не набит, а Кашкет спокойненько беседует с горновым:

– ...И прихожу я, понимаешь, оформляться к Тритузному, а он меня спрашивает: "Где вы, товарищ Ентута, последние пять лет работали? А почему у вас нет справок с последнего места службы?" А я ему палю: "Товарищ Тритузный! Я как испугался генерала Врангеля в двадцатом годе, так с тех пор не мог прийти в себя и целых пять лет не мог работать!" Зюзя прямо ахнул: "Пять лет?! Что это за нервное потрясение такое?.."

Тут к Кашкету подскочил с клещами Турунда.

– Тебе что, особое приглашение надо посылать, чтобы к машинке стал? сказал Лука, принимая мою сторону.

– Простымши же плита была!
– сказал Кашкет, делая невинное лицо.

– Мозги у тебя простыли, а не плита!
– бросил Турунда в сердцах, пропуская моего напарника к машинке.

– А тебе что, некогда? Поезд в Ростов отходит?
– огрызнулся Кашкет, принимаясь за работу.

– Да, некогда!
– закричал Турунда, с силой вгоняя лопату в горячий еще песок.
– И вся эта болтовня нам надоела. Лень тебе здесь - иди увольняйся, тягай волокушу...

– Так его, ледащего! Так его!
– одобрительно крикнул Гладышев.

Чувствуя полное одиночество, Кашкет буркнул:

– Смотри какой строгий!
– и принялся формовать.

Тяжело было мне разобраться в душе этого случайного моего напарника. То ли балагуром таким ленивым был он в юности, то ли и впрямь, если верить извозчику Володьке, в степь по-прежнему смотрел: не вынырнут ли из-за кургана махновские тачанки?

Неожиданно, нарушая молчание, Кашкет запел:

В понедельник, проснувшись с похмелья,