Чтение онлайн

Полевой в то лето поручил мне проводить по воскресеньям громкие читки газет. Сперва я отказывался и даже не представлял, как это я могу, словно учитель какой, рассказывать новости из газет нарядным молодицам и парубкам. Ох, как трудно было провести первую громкую читку! Я не в силах был оторвать глаз от газетного листа и, сделав передых, чтобы спокойно взглянуть на собравшихся, пригладил рукою волосы. А потом все пошло как по маслу! И даже на вопросы стал отвечать.

И меня очень порадовало сейчас известие, что в столь знакомом мне селе возникает молодежная коммуна. Это будет здорово!

Ежедневно веселые молодежные песни будут перелетать в захваченную боярами Бессарабию. Вне всякого сомнения, маленький движок, дающий ток лишь до десяти вечера, коммунары заменят хорошей электростанцией, и, кто знает, быть может, то, что писалось в газете "Беднота" о доении коров с помощью электрической энергии, и впрямь станет явью!

Я представил себе бывший помещичий двухэтажный дом, переданный молодежи, освещенный яркими огнями и звенящий песнями в часы досуга. Сколько молодых бессарабцев переплывет к нам на свет этих огней. Ведь на кого больше можно было надеяться тем подневольным людям, если не на нас! Другой надежды у них не было - только наше счастье, способное когда-нибудь, подобно пламени быстрого пожара, переброситься и в Бессарабию...

Но хорошо было размышлять так, шагая к Головацкому, и куда труднее было спуститься с небес мечты о будущем в сегодняшний день и выполнить просьбу Коломейца.

Головацкий тоже был заметно озадачен просьбой Никиты.

– Твой друг немного наивен, - сказал Толя, дочитывая письмо.
– Думает, что это так просто - взял да и выложил пять жаток! Но, с другой стороны, такая пограничная коммуна - живое дело комсомола. И оставить письмо ваших друзей без ответа нельзя... Знаешь что: давай-ка махнем к директору!

– Разве он сейчас на заводе?

– А мы его дома навестим, - сказал Головацкий.

– Дома?
– переспросил я.
– А это удобно?

– Отчего же? Мы по общественным делам идем! Иван Федорович не какой-нибудь буржуазный спец, вроде Андрыхевича. Да к тому же он наш партийный прикрепленный. Пойдем, пойдем, нечего стесняться!

Решительный тон Головацкого успокоил меня. Однако я был озадачен, когда мы свернули от проспекта влево.

– Руденко не в центре живет?

– В Матросской слободке. Открытой всем ветрам сразу! Там издавна селились мастеровые завода. А Руденко, как тебе известно, в литейной до революции работал.

– А что, не мог он в центре города поселиться?

– Конечно, мог, - согласился Головацкий, - тем более что директорский дом пустовал тогда, да не захотел. "Зачем, говорит, мне все эти анфилады да прихожие? Мне и трех комнатушек хватит. Да и привольнее там, над морем, как на курорте!" - И Головацкий махнул рукой в сторону побережья, к которому мы приближались.
– И Руденко верное решение принял, - продолжал Толя, - взял да и передал дом бывшего заводчика под ночной санаторий для рабочих нашего завода. Пошабашил рабочий со слабым здоровьем - и в этот дом. В одной из прихожих - шкафчики. Робу свою он вешает туда, раздевается - и под душ. Вымылся, а тут в другом шкафчике ему приготовлено чистое бельишко, халат, ночные туфли. Чистота вокруг, пища сытная, распорядок соблюдается строго, спят при открытых окнах и летом и зимой, вечером - культурные развлечения. А утром, по гудку, все из того санатория прямиком на работу.

– А семья у директора велика?
– поинтересовался я.

– Он да жена.

– Детей нет?

– Одного сына махновцы зарубили. Другой сын - летчик, комиссар эскадрильи. Сейчас приехал к ним на побывку.

– Погоди, мне Бобырь рассказывал, что летчик Руденко привез в аэроклуб учебный самолет...

– Это и есть сын нашего директора, - пояснил Головацкий.
– Отчаянный парень! В прошлом году тоже свой отпуск проводил здесь. На байдарке махнул в Мариуполь. Ты себе представляешь расстояньице? А если бы его шторм подловил у Белореченской косы? Поминай как звали!

И мне стало понятно, почему с таким увлечением рассказывал нам Саша об этом летчике.

– Застанем ли мы Ивана Федоровича?
– спросил Головацкий, сворачивая к мостику, переброшенному через канавку.

За каменным заборчиком из песчаника, в яблоневом саду, стоял одноэтажный домик. Мы подошли к его открытому окну. Из дома доносились тихий разговор и звон посуды.

– Никак обедают?
– шепнул Толя и, помедлив, постучал пальцем в оконную раму.
– Иван Федорович дома?
– спросил он.

Кружевные занавески распахнулись, и мы увидели загорелое лицо нашего директора.

– А, молодежь! Вот кстати! Я давно хотел отругать тебя, Анатолий.

– Меня? За что же?
– удивился Головацкий.

– За дело!
– сказал директор.
– Но давайте сперва к столу.

– Спасибо, Иван Федорович, мы уже отобедали, - сказал Головацкий поспешно.
– Вы продолжайте, а мы вас на бережку подождем.

– А вы без стеснений, присаживайтесь!
– приглашал Иван Федорович.

– Нет, нет!
– запротестовал Толя.
– Мы там будем.
– И он махнул рукою в сторону моря.

За низенькими, карликовыми яблоньками тянулся пустырь, густо поросший сизо-зеленой морской полынью, бодяком, широколистыми кермеками, якорцами и крапивой. Здесь в изобилии росли молочаи, таволга и даже ветвистая гармала с желтыми цветами. Окруженная этой блеклой степной зеленью, почти у самого берега была вкопана дубовая скамеечка. Должно быть, в шторм ее захлестывало волнами.

Первым на скамеечку уселся Толя и, поворачивая ко мне свое продолговатое, гладко выбритое лицо, спросил печально:

– За что же он ругать меня собирается?

– Может, Иван Федорович пошутил, а ты уже в панику впадаешь!
– утешил я Толю.

– Не-не-е-е! Он за что-то сердит.

В эту минуту позади послышались шаги. Почти вприпрыжку по зыбкому песку к нам шагал Иван Федорович. Он вышел в шлепанцах на босу ногу, в синих рабочих брюках, а рукава его сорочки были засучены до локтей, обнажая сильные, загорелые, поросшие седоватыми волосами, мускулистые руки.

– Так ты что же это, друг ситцевый, в заводскую столовую со своими комсомольцами носа не кажешь?
– с ходу налетел директор на Головацкого и, присаживаясь около, обнял его за плечо.

Толя воскликнул:

– Иван Федорович!..

– Сам знаю, что Иван Федорович. Шестой десяток так величают. А ты вот вспомни лучше свои клятвы, когда столовую открывали: пока рабочие в перерыв будут кофе пить да чаевничать, мы, дескать, комсомольцы, будем общественную работу проводить - про положение трудящихся в Англии... А что получилось? Захожу вчера - никакой агитации. Прихожу сегодня - изо всех цехов люди, а тишина... Разве можно так обманывать?

– Каюсь... Грешен, Иван Федорович!
– сказал Головацкий и, сдернув клетчатую кепку, наклонил голову так, что прядь его каштановой шевелюры коснулась скамейки.
– Вы понимаете, отчего это получилось? Мы готовим сейчас обширную программу по борьбе с танцами. И все наши силы брошены на этот участок.