…камни обоих Каменных мостов. Большой Каменный мост (через Москву-реку) находится прямо рядом с вышеописанным местом действия. Малый (через рукав той же реки) – сразу за Большим.
«И горы глухи, и долины дики…»
И горы глухи, и долины дики,туманный смутен мост,и вбиты в небо белые гвоздикирассветных звезд.И на краю землив окне кружится занавеска,как весточка о лете, как повесткана сборы земляник.И алы пятнышки на белой кожуремоей щекипросохнут на полуденной жаре.И сумерки взойдут из-за горы,белесы и легки,как вплывшие в туман грузовики.
«Глухого дерева листва…»
Глухого дерева листвастволу не дозвонится,с крутого берега Москвасама себе приснится.А ты – который видишь сонв разрыве скал, в разливезвезд, крупных, как сухая сольв заиленном заливе.В заливе звезд, в разливе рек,в глухом разрыве сердцавсплывает сон, как из-под векглядеть – не наглядетьсявсплывает солнце. Исподвользаря приснится веку.Соль на губах, на веках соль,и ветер клонит ветку.
«Любовь моя, в каком краю…»
Любовь моя, в каком краю– уже тебя не узнаю —какие травы собираешь?И по бревну через ручей,сложивши крылышки, на чейпризыв навстречу выбегаешь?Твоя забытая сестране на ветру, не у костра —в глухой тюрьме заводит песнюи, тоже крылышки сложив,щемящий оборвет мотив,когда уйдет этап на Пресню.
Написано в следственной камере Бутырской тюрьмы
…когда уйдет этап на Пресню. Имеется в виду Шелепихинская пересыльная тюрьма (в просторечии Пресня). Рифма навеяна слышанным в детстве по радио: «Вот спою такую песню, / Ходил молодец на Пресню. / Под вечерок / Путь недалек».
Воспоминание о пярвалке
На черном блюдечке заливаедва мерцает маячок,и сплю на берегу заливая, одинокий пешеход.Еще заря не озариламоих оледенелых щек,еще судьба не прозвонила…Ореховою шелухойеще похрустывает гравий,еще мне воля и покойпрощальных маршей не сыграли,и волны сонно льнут к песку,как я щекою к рюкзакуна смутном берегу залива.
Пярвалка – деревня на Куршской косе в Литве. Я приехала туда, высадившись с катера в Ниде нелегально (Куршская коса была объявлена заповедником, и без пропуска въезд не разрешался, а пропуска я не достала). Боясь, что меня изловят, я пустилась в путь на ночь глядя, стараясь уходить от шоссе, которое, по моим опасениям, могло завести меня к пограничникам, и в конце концов заночевала на берегу, как то и описано. Наутро со своего края «дуги залива» (одной из многочисленных бухт; здесь я использую оборот из более позднего стих. «В малиннике, в крапивнике, в огне…» я увидела на противоположном, наверное в полукилометре, Пярвалку, где меня ждала Наталья Трауберг (моя будущая крестная) со своей семьей.
«Какая безлунной, бессолнечной ночью тоска подступает…»
Какая безлунной, бессолнечной ночью тоска подступает,но храм Покрова за моею спиною крыла распускает,и к белому лбу прислоняется белое Лобное место,и кто-то в слезах улыбнулся – тебе ль, над тобой, неизвестно.Наполнивши временем имя, как ковшик водой на пожаре,пожалуй что ты угадаешь, о ком же деревья дрожали,о ком? – но смеясь, но тоскуя, однако отгадку припомня,начерпаешь полною горстью и мрака, и ливня, и полдня,и звездного неба… Какая тоска по решеткам шныряет,как будто на темные тесные скалы скорлупку швыряет,и кормщик погиб, и пловец, а певец – это ты или кто-то?Летят, облетят, разлетелись по ветру листки из блокнота.
Под стихотворением стоит датировка: осень 1968 – весна 1970, начато на воле, закончено в Институте Сербского
…но храм Покрова за моею спиною крыла распускает… Храм Покрова, «что на Рву», на Красной пл. в Москве, в обиходе (по одному из своих приделов) известный как храм Василия Блаженного.
…и к белому лбу прислоняется белое Лобное место… На тротуарчике около Лобного места мы проводили свою демонстрацию 25 августа 1968.
«Вздохнет, всплакнет валторна электрички…»
Вздохнет, всплакнет валторна электрички,недостижимый миф.По решке проскользнет сиянье спички,весь мир на миг затмив.Вспорхнет и в ночь уносится валторна.Пути перелистать,как ноты. О дождливая платформа,как до тебя достать?Пустынная, бессонная, пустая,пустая без меня,и клочья туч на твой бетон слетают,как будто письмена,и, хвостиками, точками, крючкамичертя по лужам след,звенят они скрипичными ключамиушедшей вслед.
По решке проскользнет сиянье спички… Решка – тюремная решетка.
О дождливая платформа, / как до тебя достать? Гудки электричек, шедших от Савеловского вокзала к Белорусскому, доносились до тюрьмы, и я явственно представляла себе платформу на Бутырском валу, но ее там нет.
«Как вольно дышит Вильно по холмам…»
Как вольно дышит Вильно по холмам —как я после последнего объятья.Но почему задернуты распятья?И почему расстаться надо нам?Под пеленою пыли дождевой,под мартовскою снежною завесойответит голос за рекой, за лесом,за Польшею и, значит, за Литвой.Откликнется и скажет, почему,и скажет: Ни к чему твой плач ему.И этот тихий голос на горе —как дрожь души на утренней заре.
Вильно – польское название Вильнюса.
Но почему задернуты распятья? Действие происходит на католической Страстной неделе.
«Протяжная вечерняя трава…»
Протяжная вечерняя трава,прижми лицо к лицу и стебель к стеблю,над степьюпредвестие зимы виденьем Покрова.Заря звезды висит, как будто в петлюпродела голову, кровавы дерева,но первая роса по-прежнему права,но лик земли с заоблачностью сцеплен.А белый чад, застлавший горизонт,болота иссушённого исчадье,какое он еще сулит несчастье,любви погибель, городу разгром,или в пыли дорожной легкий следсотрет навеки, до скончанья лет?
А белый чад, застлавший горизонт, / болота иссушённого исчадье.. . Лето 1972, когда под Москвой горели торфяники (в первой публикации стоит дата – 14 авг. 1972).
«Но что на этом темном этаже…»
Но что на этом темном этаже,где даже лифт боится задержаться,что там за дверью, в глубине, в душе,где даже пятна света не ложатся,где капелька по капельке течетночная тишина и поволока,где проволока тонкая сечет,едва коснешься звездного порога,где повилика вьется по стене,холодная и влажная на ощупь,и палевых ресниц не видно мне,и не проникнет голос твой извне.Площадка этажа пуста, как площадь,как площадь в некончающемся сне.