Фрегат обрастает ракушками и побрякушкамии целится в пусто давно проржавевшими пушками,бессмертные души на суше сухими лежат завитушками,и мы говорим: – Бедный высохший выцветший бледный коралл!В протяжных лучах своего на песке отраженияисчахла висячая лампочка в полнапряженияв сознаньи не бега по кругу, но вечного бездвижения,которым когда-то как будто Коперник ее покарал.Так что же, мой до смерти друг, позапозавчерашний возлюбленный,густой сухостой на ноже оставляет зазубрины,за дюной таится и тает костер, и дымок подголубленныйлазоревым облачком, обликом юга колеблет балтийский свинец.Послушай, не слушай ничьих, ни моих уговоров, ни плача и право же —не слушай, как ветер вцепился в сосёнок колючие клавиши,не слушай, навеки натянем купальные шапочки на уши,нырнем под волну и, как щепки, взлетим над волною,и кто мы, когда начинают стихии творенье иное,и как добрести среди соли, песка и нежданного зноядо синей полоски, где сходятся с хлябью земноюнебесные тверди, до хлопанья кресел на титре «Конец».
Заглавие стихотворения – термин истории кино, у меня связанный с польским кино. Изображенный в стихотворении неопределенно-прибалтийский пейзаж похож не только на виденные мною Куршскую косу и Юрмалу, но и на кадры из невиденного к/ф «Последний день лета», попадавшиеся в книгах по истории кино и польских журналах начала 60-х.
«Вот в чем, а впрочем, и не в том вопрос…»
Вот в чем, а впрочем, и не в том вопрос,а просто в том, колючий, мягкий мох ли,а ты ни в сон, ни в чох, и только охни,когда росток сквозь позвонок пророс.Так, прирастая к стенкам бытия,в небытие, в траву, хвощи и стланикты прорастаешь, приуставший странник,и эта пристань предпоследняя твоявсе ярче, все сильнее зеленеет,покуда небо звездное бледнеет.
«Не в крыле самолета…»
Не в крыле самолета,зоревых облаках,ощущенье полетав деревянных быках,в неподвижных опорах,вбитых в глину на треть,в тех, мимо которыхв речку навзничь лететь.
«Печальное не более, чем прочие…»
Печальное не более, чем прочие,прощание двоих через порог.Так эти ночи вас не обморочили?Прощайтесь. Только прочен ли залогот обмороков? С досточки порогакакими петлями пойдет дорогапо обе стороны воздвигнутой черты?В каких ухабах слез не сдержишь ты?И на какой – бетонной ли, проселочной —в сияньи фар, в тумане, как во сне,ему, как свет в лицо, ударит голос твой:«Прощай, прощай, да помни обо мне».
«О ком ты вспомнила, о ком ты слезы льешь…»
О ком ты вспомнила, о ком ты слезы льешь(и, утираясь, говоришь, что слезы – ложь)в бетонной скуке станции Ланская,в хлопках автоматических дверей,где небо с пылью склеено… – Какаятоска и гарь! – Так едем поскорей!И вот поехали, и вот последний крик,как стронулся, таща тяжелый след, ледник,теряя валуны в межреберных канавах,в мельканьи пригородов, загородов, дач,в желтоволосых придорожных травахи в полосах удач и неудач.Когда что плоть, что дух, как лед, истаяли,куда ж нам плыть, мой друг? Куда и стоит ли?На перестуках шпал, на парусах обвислых,на карликовых лодочках березкуда ж нам плыть? В каких назначить числахотход от пристани, не утирая слез…
…в бетонной скуке станции Ланская… Ланская – под Ленинградом (ныне Санкт-Петербургом), первая от Финляндского вокзала, еще в черте города, остановка на пути в Комарово.
«В малиннике, в крапивнике, в огне…»
В малиннике, в крапивнике, в огнежелания, как выйдя на закланье,забыть, что мир кончается Казаньюи грачьим криком в забранном окне.Беспамятно, бессонно и счастливо,как на треножник сложенный телок…Расти, костер. Гори, дуга залива.Сияй впотьмах, безумный мотылек.
…забыть, что мир кончается Казанью / и грачьим криком в забранном окне. За окнами корпусов Казанской психиатрической тюрьмы неумолчно кричали грачи (как в «Давиде Копперфильде» Диккенса, которого я перед тем читала в Бутырке).
«Фонарик мой, качайся в облаках…»
Фонарик мой, качайся в облаках,роняя тень и свет по взмаху ветраи разгоняя мрак и страх.Твой слабый жар вгоняет в дрожь,как прогоревший жар голландской печки,на белых кафельках синеют человечки,и синий дым на снег у Черной Речкиложится, как узорный след галош…
…и синий дым на снег у Черной Речки… Черная Речка – место (зимней) дуэли Пушкина.
«Цвет вереска, чернильный блеск…»
Цвет вереска, чернильный блескмохнатых моховых снежинок,букет, подброшенный под крест,как складывалось, так сложилось,как загадалось, так в ответаукнет, не на что, пожалуй,пожаловаться, как бежалось,так и припасть придет к травемоей дырявой голове.
Цвет вереска, чернильный блеск / мохнатых моховых снежинок, / букет, подброшенный под крест… Крест на могиле Ахматовой, а два первых стиха – комаровский пейзаж по дороге к кладбищу (по той, которая «не скажу, куда» – Ахматова, «Приморский сонет»).
«Который час? (Какая, кстати, страсть…»
Который час? (Какая, кстати, страстьразрыв пространства исчислять часами,как будто можно, как часы, украстьчасть света, что простерта между нами…)Который час? (Междугородный звонменя, как трубку с рычага, срывает,в который мир проплыть? в который сон?в который миг нас память оставляет?)Который час? (Кровит кирпичный Спас,и чье же на моей крови спасенье?и соль из глаз в селедочный баркас,и соль земли – прости, который час? —уже забыла привкус опресненья.)
Кровит кирпичный Спас, / и чье же на моей крови спасенье? От санкт- петербургского собора Воскресения Христова, в обиходе Спаса-на-Крови.
«На пороге октября…»
Маше Слоним
На пороге октябряс полосы аэродромаподнимается заря,как горящая солома.На пороге зрелых лет,словно пойманный с поличным,трепыхается рассветнад родимым пепелищем.На пороге высоты,измеряемой мотором,жгутся желтые листывместе с мусором и сором.На пороге никуда,на дороге ниоткуданаша общая беда —как разбитая посуда.
Маша Слоним – моя подруга, которой посвящено стихотворение, тогда уезжала в эмиграцию, в то время как я еще только собиралась. Сейчас она – одна из немногих прочно вернувшихся.
«Не спи на закате…»
Не спи на закате,приснятся крылатые львы над каналом,расцепятся цепи,взлетишь и погибнешь,Икар, ламорисовский шар,в бетонном колодце,на лестнице у ростовщицы,между печкой и шкафом,не спи на закате, не спи,холодной водою,горькими слезамиотгони сонливость,голова к подушке,крылатые цепи,чугунные крылья,голова – чугун…Отгони себя за борт канала,чтоб чернела вода и сминалавоспоминанье и соннезакатных времен.
Не спи на закате… По народному поверью, правоту которого легко проверит каждый, спать на закате плохо: не высыпаешься, встаешь с тяжелой головой, чувствуя себя разбитым.
…приснятся крылатые львы над каналом, / расцепятся цепи (…) крылатые цепи, / чугунные крылья… Крылатые львы (грифоны) на цепном Банковском мосту через канал Грибоедова в СПб.
…взлетишь и погибнешь, / Икар, ламорисовский шар. Икар – общеизвестный герой др.-греч. мифологии, взлетевший слишком близко к солнцу, несмотря на предостережения отца, и упавший, потому что растаял воск, скреплявший его крылья; в к/ф французского режиссера Ламориса «Красный шар» воздушный шарик гибнет, сбитый мальчишками из рогатки.