Не выплыву, не доплыву.На облаках, как наяву,роняют чайки плач в Неву,и этот сизый хрип,и эти капельки свинца,где нет ни смерти, ни конца,где целят в бедные сердца,но не достанут их.Когда высокая росапечаль возносит в небеса,когда осталось полчасадо солнечных ворот,на тинистом холодном дне,в зеленой вязкой глубиневоронку прокрутил во мнекрутой водоворот.Я ж знала, что не может быть,что не дана мне ваша прыть,что мне не выплыть, не доплыть,я же сказала вам!Но, как болванчик неживой,вы покачали головой,и я мелькнула над Невой,и я осталась там.Всплывают ловкие пловцы,любови легкие ловцы,срезают пену с волн – с овцытак состригают пух.В последней жалкой наготе,не на кресте, не на гвозде,полу в песке, полу в воде —чей взор навек потух
«Что там за шорох…»
Т. Борисовой
Что там за шорох?Это шоссе обо мне скучает.Что там за шелест?Это ветер осину качает.Это в Апшуциемсешепчутся волны залива.Это небо над Балтикойждет моих глаз,чтобы дождь со слезами смешался.
Это ветер осину качает. / Это в Апшуциемсе / шепчутся волны залива. Апшуциемс – рыбацкий поселок (название от латышского «апшу» – «осина») на берегу Рижского залива, где в те годы отдыхало несколько семей, в т. ч. и Борисовы (продолжавшие туда ездить и в последние годы, уже с внуками). Я там побывала дважды, в 1972 и 1973: один раз – с моим крестным сыном, поэтом Дмитрием Бобышевым, другой – с моим старшим сыном Ярославом. Увы, здесь же, в Апшуциемсе, 29 июля 1997 утонул глава семьи – Дима (Вадим) Борисов (см. дальше стих. «Перекличка»).
«Москва моя, дощечка восковая…»
Москва моя, дощечка восковая,стихи идут по первому снежку,тоска моя, которой не скрываю,но не приставлю к бледному виску.И проступают водяные знаки,и просыхает ото слез листок,и что ни ночь уходят вагонзакис Казанского вокзала на восток.
Москва моя.. Из советской песни: «…Москва моя, ты самая любимая». Вообще очень советский оборот, взятый здесь «наоборот», хотя и «моя», и «любимая» – все правда.
…и что ни ночь уходят вагонзаки / с Казанского вокзала на восток. Основные вокзалы отправления тюремно-лагерных этапов из Москвы – Ярославский и Казанский, меня в Казань везли с Казанского (начало января 1971).
«В аквариум света вплывешь, поплывешь близорукою тенью…»
В аквариум света вплывешь, поплывешь близорукою теньюи влажной рукой проведешь по границе незримойзадернешь завесу и горько предамся и тьме и смятеньюпронзая рыданьем родимый пейзаж полузимнийРаскатаны полосы черного льда на промокших аллейкахалеют полоски зари в бахроме абажураскамеечка скользкая слезная полночь немолчная флейтавсе дергает за душу как за кольцо парашютаИ к этим до дна промороженным и до горячки простывшимвпотьмах распростертым убогим моим Патриаршимприльну и приникну примерзну притихну поймешь ли простишь лисбегая ко мне по торжественным лестничным маршам.
…родимый пейзаж полузимний (…) И к этим до дна промороженным и до горячки простывшим / впотьмах распростертым убогим моим Патриаршим.. Издатели «Трех тетрадей стихотворений» указали, что Патриаршие пруды – место, где начинается действие «Мастера и Маргариты» (примечания составлялись без моего участия), но к стихотворению это не имеет никакого отношения. Патриаршие (в то время, кстати, Пионерские – но так их никто не называл) – это действительно «родимый пейзаж». В 1939–1950 я жила на ул. Чайковского (ныне по-старому Новинский бульвар) и уже в 4–5-летнем возрасте путешествовала по ближним и относительно дальним окрестностям, в т. ч. и в районе Спиридоновки, Большой и Малой Бронных, Трехпрудного, Патриарших.
«И знойно, и пыльно, и пух тополиный…»
И знойно, и пыльно, и пух тополиныйложится удушливой пухлой перинойна горло, на год и на город.И полузадушенный, полуразбитыйнад высохшим руслом иссохшей ракитойи алчет и жаждет мой голос.
Спеши насладиться касательной негой слепого дождя,покуда не ссохлась земля и не высохло небо,покуда бегут в берегах полноводны Нева и Онегаи порох подмокший не стронулся с лона ружья.
«Это я не спасла ни Варшаву тогда и ни Прагу потом…»
Это я не спасла ни Варшаву тогда и ни Прагу потом,это я, это я, и вине моей нет искупленья,будет наглухо заперт и проклят да будет мой дом,дом зла, дом греха, дом обмана и дом преступленья.И, прикована вечной незримою цепью к нему,я усладу найду и отраду найду в этом страшном дому,в закопченном углу, где темно, и пьяно, и убого,где живет мой народ без вины и без Господа Бога.
Это я не спасла ни Варшаву тогда и ни Прагу потом… «Тогда» – в 1944, когда во время Варшавского восстания Красная армия стояла на правом берегу Вислы, «потом» – в 1968.
«Всё. С концами. Не в этой жизни…»
Всё. С концами. Не в этой жизниостровнойповстречаешься въяве и вживеты со мной,только парус кружит и пружинитнад волнойАхерона.Раскачайся, ладья,на стигийской воде,вот и я в ладьеотплываю в нигде,только парус дрожити скрипит ненадежная пристань.Оттолкнисьот занозящих душу досок,размахнись,под весло примеряя висок,и, с подошв отрясая песок,наклонись —но привстань,оглянись —но оставьэтот остров и этот острог.
…над волной / Ахерона… Ахерон, или Ахеронт (др.-греч.) – река в подземном царстве, через нее переправлялись души умерших.
…на стигийской воде… На воде Стикса, еще одной реки, текущей в древнегреческом царстве мертвых.
«В ладоши ладожские льдины…»
В ладоши ладожские льдиныхлопочет юная Нева,дитя Удела и Ундиныи всех удильщиков вдова.Слезою сладкой солодимыапрельские как лед слова,где ни конца, ни серединыи всё мольба или молва.Под пол-куплета, пол-припева,восток направо, запад влево,когда линяет всякий зверь,приотвори и выглянь в дверь,не верь, не верь поэту, дева,но и сама себе не верь.
«Это голос мой, голос мой – или…»
Это голос мой, голос мой – илислабый рокот на ранней заре?Но милей мне межзвездной медлительной пылиэта пыль тополей во дворе,этот сгорбленный, кривоарбатскийсонный запах запрошлых лет,летний день, летний город, почти азиатский,летний вечер и летний рассвет.
…этот сгорбленный, кривоарбатский… Название Кривоарбатского переулка в Москве превращено в нарицательное прилагательное.
«Пейзаж – как страж в дверях моей души…»
Пейзаж – как страж в дверях моей души,всё, всё отдашь – карандаши и перья,любовь, надежду, веру и доверье,как тот, что за щепотку анашине то что кошелек, а наизнанкусебя сейчас же вывернуть готов.А весь пейзаж – чета кривых крестовда серый мужичок, что спозаранкуна драный крест накладывает дранку.