Чтение онлайн

В цитируемой песне сохраняется один размышляющий персонаж, даже тогда, когда он, умерший, наблюдает, как стоят и рассуждают родители на его могиле. Чаще вместе со сменой времен или независимо от нее происходит и смена персонажа, от имени которого подается песня.

Эта песня «Глаза вы карие, большие» начинается от имени девушки: она страдает оттого, что на ней долго не позволяла жениться возлюбленному его мать. Позднее благословление не спасло парня. При смерти «Он вспоминает ее имя»... «Я» героини перешло в третье лицо. К концу песни о ней говорится тоже только в третьем лице (она, плачущая «на краю могилы» и здесь же богу душу отдавшая). Обычны в песнях переходы от я одного персонажа к я другого.

Другая характерная особенность народных песен: «разгулье удалое» и «сердечная тоска» - два полюса, обозначенные А.С. Пушкиным («Зимняя дорога»), И дело не только в том, что это качества разных песен. Отмеченные крайности могут сосуществовать в одной песне. Собиратель и исследователь народных песен Н.М. Лопатин писал, что песня «Ах, вы сени, мои сени» несет в себе «скрытую скорбь, которой не в силах победить ни разгульные слова песни, ни веселый, плясовой характер ее напева», что во многих плясовых песнях «вливается затаенное глубокое горе, которое, прорываясь сквозь хороший напев, веселый и бодрый, сообщает песне грустный тон, столь чарующий свежей поэзией и изяществом музыкального выражения» 10 . П.А. Флоренский отмечал, что под веселым и разгульным напевом частушек часто кроются «слезы и боль разбитого сердца»11 .

В упомянутых случаях скорбь и страдания как бы невольно пробиваются сквозь «чуждую» им словесно-музыкальную оболочку. Для городских песен возможно нечто обратное: сюжетно и словесно выраженное серьезное содержание обретает в исполнении смеховые или близкие к ним качества. В песне «Ухарь-купец» каждое четверостишие сопровождается одним из припевов (могут быть и другие):

Или

Весьма прискорбное для крестьянской девушки и ее семьи событие растворяется в разгульно-бесшабашном пении. Завершившаяся смертью (самоубийством) главного персонажа песня «Как во нашей во деревне» исполняется иногда с добавлением после каждых двух строк двух слов: веселый разговор. И получается парадоксальное:

«Осыпаются пышные розы» - грустная по содержанию (предсмертный монолог, переходящий в изображение предстоящих похорон) песня. Однако при каждом обращении к «дорогой» или при назывании ее действий (особенно в мужском коллективе) добавляется одно слово, и оно обращает драматичность ситуации в свою противоположность. Вот картина прощания:

В русле обозначенного свойства и конечные припевки, зафиксированные от певицы В. Кочубаровой. Исполненные под гармонь грустные, даже скорбные по содержанию песни (проводы в солдаты - «Последний нонешний денечек», страдания покинутой возлюбленным девушки, готовой к самоубийству, - «Я вспомню глазки голубые» и т.п.), она завершается словами:

Старинная русская народная песня не знала рифмы как обязательной нормы. Исходные тексты для городских песен, как правило, рифмуют две смежные или вторую и четвертую строки четверостишья. О том, что новые для народной песни ритмика (силлабо-тоническая) и рифмовка в какой-то мере стали предпочтительнее, свидетельствуют такие факты. Многие сочинявшиеся поэтами первой половины XIXв. под «народную» песни без рифм не стали народными. Из поэмы Некрасова «Кому на Руси жить хорошо», написанной народным стихом, ни один отрывок не запели, а ряд других стихов («Огородник», «Похороны», «Тройка» и др.), сочиненных по правилам литературного стихосложения, восприняли как песни. В народном репертуаре были очень популярны ямщицкая песня «Степь Моздокская» и баллада «Ванька-ключник»; первую песню переработал И.3. Суриков («Степь да степь кругом»), вторую - В.В. Крестовский. Обе авторские песни, сохранившие старую сюжетную канву, но преобразованные в новом, литературном стиле, постепенно вытеснили собственно народные песни. Известно, что А.С. Пушкин написал в народном стиле песню о Степане Разине и персидской княжне. Однако в устное бытование вошла другая песня («Из-за острова на стрежень»), сочиненная на основе того же предания о Разине Д.Н. Садовниковым. Сказанное не означает, будто новые, авторские, тексты оставались в устном бытовании неизмененными.

И все же нельзя сказать, что городская песня очень дорожит рифмой. Безразличие к ней, сложившееся в течение столетий, сказалось и в новой песне. Из десятка записей песни «У меня под окном расцветает сирень» едва нашелся один («У меня под окном») с «нормальной» рифмой в конце второй и четвертой строк третьего куплета: поскорее-горячее. В большинстве вариантов этой песни, причем из разных областей, третья строфа упорно отказывается от рифмы (во 2-й и 4-й строках) и поется так:

В данном случае рифма утрачена в одном четверостишии. Немало записей, причем неплохих, где рифма потеряна во многих куплетах. В песне «Когда мне было лет шестнадцать» три строфы подряд (из восьми) лишены рифмы. И это в среде исполнителей не осознается как дефект.

Возможно, потеря рифмы обусловлена особенностями исполнителя песен. Иногда в них повторяются при пении не только две последние строки куплета, но и каждые две строки. Четверостишием оказываются только две строки (повторенные), а рифма в конце следующих двух строк отдаляется и не осознается как элемент, связующий их с первыми двумя. Ослабление связи между первыми и вторыми полустишиями влечет потерю и самих полустиший. Ряд печатаемых вариантов, хотя в них от четверостиший остались лишь двустишия (или добавились новые), едва ли следует считать ущербными.

Городская песня, осваивая литературные формы стихосложения, с одной стороны, и наследуя логику художественного мышления народной песни - с другой, в определенной степени разрушила и то, и другое, создавая при этом качественно новое явление народной культуры. Разрушение-восстановление - постоянный для фольклора процесс. Произведение забывается-припоминается, искажается бестолковыми певцами или рассказчиками - по-новому воспроизводится талантливыми исполнителями; на более крупных временных отрезках происходит разрушение-восстановление и рождение новых жанров.

Одновременно с городской песней на тех же исходных основах происходило становление и развитие жанра частушки. Синтез фольклорных и литературных традиций в частушках привел к более высоким результатам: в крестьянской среде опора на традиционные художественные ценности была более прочной, нежели в разнородной мещанской среде, стремящейся порвать связи с «низкой» деревенской культурой и срочно приобщиться к «высокой» городской культуре.

Не случайно выше при рассуждениях об образной системе городских песен проведена аналогия с лубочными картинками. Последние в среде, «социально и культурно чуждой народному творчеству», длительное время признавались художественно неполноценным, примитивным видом искусства. Ю.М. Лотман (и другие специалисты в цитируемой книге) показал, что лубочные картины представляют собой особо функционирующую художественную систему, «в принципе чуждую письменным формам культуры» 12 .

Тенденция к формированию особой художественной системы народных городских песен проявилась достаточно определенно, однако 100-150 лет, доставшихся на долю истории ее развития, вероятно, было маловато. Городская песня не стремилась стать «в принципе чуждой письменным формам культуры», поскольку на них формально ориентировалась и испытывала их постоянно растущее воздействие. Творческий синтез двух традиций, устной и литературной, оказался достаточно сложным и, возможно, незавершенным в некоторых второстепенных звеньях.