Городской романс
Шрифт:
— Опять Черныша приманиваешь?
— Нет, он сам, он только сегодня…
— Знаю все. Испортишь мне собаку. А ну, пошли, тварь, на цепь посажу!
Я еще не говорил, что тихим был Серый только на людях. С такими, как я, — «молодой еще!» — приговаривал он, руки в боки — чего ради ему было церемониться? Да и кто был я? Стриженный «на лыску» второклашка, обладатель гастрита и нескольких детских тайн…
Но Черныш полюбил меня, и опять, и снова убегал к нашему дому. Тогда мы, чтобы избавить его от жестокости Серого, стали баррикадировать калитку и двери. Но он все равно находил лазейку в заборе. Мы выискивали, ползая в крапиве и малине, его лаз и заколачивали дощечками. А наутро Черныш был, как и вчера, под нашим окном.
Только почему-то избегал он нашего угощения. Иногда, правда, словно из чистой вежливости, брал что-нибудь из рук — и тотчас подставлял под ладонь свои теплые мягкие уши. А завидев кастрюли да миски, бросал насиженное местечко на крыльце или в подорожнике и, как-то застенчиво пятясь, старался улизнуть. Я-то знал, что там ему достаются только закусанные сохлые корки, размоченные в квасе. Да и то сказать: Борька, поросенок, курочки-рябы в несметном количестве, целый взвод гусей, две кошки с пестрыми котятами всех возрастов, да еще один пес-любимчик Митрофан. Разве крокодила только не хватало. Вот я и подбирался к нашему скромному гостю с угощеньями. Да зря. Не брал даже рафинада. Деликатно так помахивает хвостом, будто молвит: «Ну, что ты, зачем это? Знаешь ведь, из одной дружбы хожу, будет уж тебе…»
Ох, а какой, бывало, грозный лай — у него был мощный бас при самом кротком телосложении — будил нас среди ночи! Это Черныш, разрываясь между двумя улицами, нес сторожевую службу. В его сердце была не только ласка, в нем жили дерзость и отвага. Сопровождая нас, порою против нашей воли, в лесничество, бросался он на встречные машины с яростным лаем. Долго гнался однажды за хвостом грохочущего товарняка, покуда не отогнал его на приличное расстояние. А что касается мышей и крыс, оставлявших визитные карточки на хозяйских столах, то в нашу комнату они не смели сунуться: даже дух Черныша нагонял на них ужас. Дух Черныша, ходившего в гости через окно.
Вот как он спасал, вот как платил за дружескую руку на своей блестяще-черной, как лаковая японская шкатулка в нашей городской жизни, голове.
И вот какую шутку сыграло с нами то лето. Или жизнь, как пишут в книгах. Серый не виноват. Серый в этой истории был просто нулем.
Мне подарили «Электронику», азартную щенячью игру для жаждущих обрести пущую уверенность в себе. Наигравшись до отвала, я и придумал эту сделку. Заискивая, предложил Серому поменяться: я ему «Электронику», от которой его рот начинал шепелявить, он мне — Черныша. Серый внес уточнение. Он предложил меняться на время: на полчаса, на двадцать минут… Собака лично ему не принадлежала, и я понял его. Так и пошло. Только раздается «Белый!» или свист, я выхватываю из ржавой духовки, где хранил ее вместе с рогаткой, коробочку с чудодейственной игрой и мчусь за калитку. Мне вручается поводок с Чернышом — и наступает счастье…
Почему-то холодно очень было в то лето. Вроде и солнце меж облаков по небу ходило, и дрозды верещали, обклевывая незрелые рябины, и календарь на августе остановился — а холодно все время.
…Сдирая с Черныша ремешок, заваливаюсь вместе с ним в розовую кучу теплых опилок. Внимание, время!
— Ты! — хрипло осаживает нас игрок. — А ну, глянь сюда! Не видишь — стоит? Она у тебя не работает. — Физиономия Серого напоминает сизую тучу, переполненную липким противным снегом. Сейчас моя радость потонет в беспросветно-сером ненастье. — Ты ее сломал. Нарочно! Зажмотился, что я стал играть! Давай сюда собаку! Честность на честность. Все равно бабка сказала, толку от него не будет, раз по дворам ошиваться пошел. У, гад, изурочу!
— Серый! — орал я вслед. — Подожди, послушай меня, Серый!
Это я так думал, что ору; на самом-то деле я стоял на коленях в опилках, сжимая в потных ладонях жесткий кожаный поводок. Понимал: там, внутри у этого игрального светоча сели батарейки. Бежать за ним? Бесполезно. Еще больнее зажмет в локтях Черныша, да и на меня фокусов у него всегда хватит.
Кто-то из наших отнес Степаниде поводок. Все жалели Черныша, запертого а сарае, плачущего. Добренькая «баушка Стеша» давно на него косилась: Серый чернил в ее глазах собаку даже в ту пору, когда на джентльменских условиях стал сдавать мне Черныша внаем. Это я узнал позже.
Узнал уже после того, как вышел в то утро на крыльцо. Был конец августа, и холод на дворе стоял такой, что от меня пошел пар, а роса на шершавых, почти черных листьях смородины походила скорее на изморозь.
Первый раз за все лето не ударил в мои колени повизгивающий гуттаперчевый снарядик. Я подумал, что Серый крепко привязал его или даже посадил на цепь от бывшего Полкана.
«Я поеду в город, — решил я, — поменяю батарейки; вернусь, отдам Серому игру и заберу Черныша к себе. «Электроника» стоит дорого, Серый сдохнет от радости».
С корзиной картошки меня отправили в город. А следующей электричкой неожиданно приехала мама. У нее были очень бледные губы. Увидев ее, я почувствовал, как во мне копошатся мураши — их десятки, сотни! — и вгрызаются в мои внутренности. «У них ведь челюсти такие же кусачие, как у краба», — ни с того ни с сего пришло мне на ум.
Мама слишком резко обняла меня, не разжимая ладони, в которой что-то болталось. Ремешок!
— Нет больше нашего Черныша, — мамино лицо сморщилось. «Видно, ее тоже загрызают мураши», — глупо отозвалось во мне. Я не заплакал. Сразу стал думать об одном: дал ему кто-нибудь из тех поесть? Должно быть, то был отзвук недавно читанного «Муму»… Потом я постарался перебить себя надеждой — правда, очень шаткой — на то, что выживу: завтра — школа, это счастье. Какое-то время, совсем, впрочем, непродолжительное в сравнении со всей жизнью и даже с одним этим днем, я так и бухтел себе под нос, блуждая в пустой квартире: «Завтра — школа — это — счастье…»
«У него был дома помесной породы песик, каких негры зовут сморчками, — крысолов, сам чуть побольше крысы и храбрый до безумия, до дурости»… — лет через семь прочту я у Фолкнера.
И опять не заплачу по Чернышу, потому что буду уже взрослым.
1987, г. Челябинск
Марат Гайнуллин
Чтобы город узнал
Свердловский проспект, 60. Этот адрес известен, наверное, каждому челябинцу. Здесь находится Дом Печати — фабрика новостей, «вобравшая» в себя редакции почти всех главных челябинских газет.
Еще в студенческие годы я прочел две книги, в которых рассказывалось о жизни редакции и работе журналиста. Одна из них — «Двенадцать стульев» И. Ильфа и Е. Петрова. Страницы, посвященные редакции газеты «Станок», с ее знаменитой самопадающей ручкой, от которой на спине у Остапа Бендера надолго отпечатались цифры 8 и 6. Вторая — классические очерки Карела Чапека «Как делается газета». Позволю себе привести одно из самых забавных мест в этой искрящейся юмором книге.
«Газеты… интересны не столько тем, как они делаются, сколько тем, что они вообще существуют и выходят регулярно каждый день. Еще не бывало случая, чтобы газета содержала лишь краткое уведомление читателям, что за истекшие сутки ничего достопримечательного не произошло, и поэтому писать не о чем…»
Я часто вспоминаю эти строки, входя утром в вестибюль Дома Печати с его броуновским движением множества людей — и тех, кто здесь работает — их можно узнать по уверенной походке, и тех, кого привели сюда какие-то обстоятельства, и они робко задают вопросы аборигенам.
О, эти длинные полутемные коридоры Дома Печати, каждый со своей особинкой! О, этот лифт Дома Печати! Собственно, здесь два лифта, но один всегда отключен для экономии электроэнергии. В кабинку второго тесно набиваются (конечно, не сразу) мои друзья-коллеги из «Челябки» и собратья из конкурирующей «Вечерки», клиенты рекламной «Тумбы» (всех ее разделов, от «меняю» и «продаю» до «Он ищет его» и «Красивая жизнь»), фотокорреспонденты всех редакций, у которых свое царство на восьмом этаже нашего «семиэтажника», еще не признанные миром поэты с трубочками стихов и надеждой в глазах, печатники, уверенные, что именно они делают газеты, авторы серьезных статей и возбужденные опровергатели…