Чтение онлайн

Где только Вера Георгиевна находила таких интересных людей, как Галина Михайловна Черноусова, Наталья Петровна Диденко, Виктор Васильевич Мокеев, Федор Ильич Авдеев, Леонид Васильевич Козлов, Нина Васильевна Бараш! Многие из членов клуба уже вышли на пенсию, некоторых уже нет с нами, а клуб не только не стареет, но, пожалуй, даже молодеет. Теперь он насчитывает более пятидесяти человек. Это бывшие или еще работающие врачи, педагоги, инженеры. Есть и совсем молодые люди.

Клуб поддерживает связи с другими клубами, такими как «Вечный Огонь», «Природа», «Космос». О нем знают в городе. Нередко в библиотеке раздаются звонки, и незнакомые люди спрашивают: «Как нам побывать на встрече с клубом «Дождинка»? А однажды в библиотеку на имя Веры Георгиевны пришло письмо из Франции. Его автор тоже слышал о работе клуба, хотел бы узнать о нем поподробнее.

«Исцеление через духовность» — девиз библиотеки имени Гоголя, и он очень подошел «дождинкам». Их программа состоит, главным образом, из «круглых» дат писателей, художников, поэтов, ученых. К своим встречам-заседаниям члены клуба готовят рефераты, доклады, обсуждают их, с наиболее интересными выходят в школы № 80, 98, лицей, детский дом, клубы по месту жительства — всюду, куда их позовут. А иногда прямо на свои заседания приглашают школьников, студентов, читателей библиотеки.

«Золотой фонд» читального зала, библиографические разыскания работников библиотеки всегда в распоряжении «Дождинки». Ни одно значительное мероприятие библиотеки не обходится без участия клуба. Читательские конференции, встречи с интересными людьми — всегда вместе.

Когда библиотека отмечала свое 45-летие, на празднике было два хозяина — работники библиотеки и члены клуба «Дождинка» во главе со своим президентом. А «бенефис» Веры Георгиевны был большим праздником и для клуба и для библиотеки. В подарок она получила красочно оформленную газету с рассказом о ее «президентстве», фотографиями, материалами клуба. «Дождинки» преподнесли ей образцы своего рукоделия, цветы.

Эти прекрасные люди не требуют ни денег, ни почестей за то, что несут людям свет. В каждом из них горит огонек, который не могут погасить ни годы, ни трудности жизни. Я знаю, когда они собираются, о чем будут говорить, когда у «дождинок» дни рождения. Не знаю только, когда они болеют, об этом можно только догадываться, когда в клубе наступает временное затишье. Хочется, чтобы они были здоровы и счастливы.

На коньках я научился кататься рано. Когда мне было лет пять-шесть, покойный дядя Федя, муж моей любимой тети Кати, сделал для меня на заводе коньки, прикрутили их мне на валенки и катали за палочку. А потом и сам стал бегать. Снег с улиц не убирался, и мы гоняли по утрамбованным тропинкам, по накатанным дорогам.

Но самым сильным увлечением зимой все-таки был хоккей. 48—49-е годы и последующие прошли под знаком хоккея. Ледяных площадок во дворе тогда не делали, мы играли на дороге возле дома или в садике. Машин тогда было немного, больше проезжал гужевой транспорт. Он был выгоден со всех сторон. Во-первых, лошадь объедет и не задавит, а во-вторых, даст подходящий материал вместо шайбы. Клюшки делали сами — из толстой железной проволоки или из дерева: возьмешь палку, приколотишь к ней пару фанерных дощечек — и клюшка готова. Редкие счастливцы имели настоящие, но обычно поломанные клюшки, которые на матчах хоккеисты выбрасывали за борт. Зорко следившие за этим пацаны бросались на обломки как коршуны, и какой-нибудь из них, помятый, но ужасно довольный, вылезал из свалки с трофеем. Эту, доставшуюся с боем, клюшку лелеяли и холили, обматывая крюк черной пахучей изолентой.

Хоккеисты были нашими героями, кумирами, о них рассказывали легенды. Имена лучших и первых до сих пор живы в памяти: Женишек, Захватов, Витя Шувалов, и более поздние — Каравдин, Ольхов, Соколов. Болельщики давали им клички, подчас и обидные. Скажем, на первого вратаря Ребянского, когда он пропускал легкую шайбу, кричали: «Дырянский!» Моего дядьку, Виктора Ивановича Столярова, который долго играл защитником, прозвали Бригадир, а Витю Соколова, маленького, но скоростного и юркого нападающего, любовно называли Соколенком. Они долгое время были друзьями, Соколов и Столяров — и когда играли, и когда вместе тренировали «Трактор».

Дядька мой был здоровый, рано поседевший детина, с голубыми «столяровскими» глазами, а Соколенок — низенький, белобрысый крепыш. Пил он крепко, и жив ли сейчас, не знаю. А дядька жив, долго тренировал команду «Трактор», стал заслуженным тренером РСФСР, сейчас директор детской хоккейной школы. В юности с ним случилось несчастье, видно, от этого он рано поседел. Однажды, где-то на вылазке в лесу, балуясь с ружьем, он случайно убил своего друга по команде. Отсидел несколько лет, а потом вернулся — и снова стал играть в хоккей. Помню его с ранних лет, как на катке он вдруг подхватит меня на руки и прокатит кружок-другой. Может, это шло от прилива родственных чувств, а может, от лихости или силу накачивал. Тогда еще у хоккеистов была мода приходить покататься на общедоступный верхний каток. Они там носились и показывали разные номера из фигурного катания — то волчком закрутятся, то «восьмерку» выпишут, а то для смеха начнут изображать впервые ставшего на коньки человека. Мы, конечно, вертелись вокруг, тайно восхищались и подражали.

Хоккейный матч — это целый праздник. Над стадионом — зарево огней, тысячные толпы мужиков стекаются со всех концов города. Мальчишки вьются вокруг: «Дяденька, проведи!» Полно милиции, а в дни особенно крупных соревнований, с немцами или с чехами, выезжает конная милиция, патрулирует вокруг стадиона. Морозный запах табака, шум, гам, суета, скрип снега, толпятся болельщики перед воротами. А там, за ними, на ярком свету, уже раздается первый выкрик и свист — хоккеисты выходят на лед. В окнах окружающих стадион домов, на крышах — тоже болельщики. А на трибунах — яблоку упасть негде: в «москвичках», теплых фуфайках, в валенках, скрипя досками, переминаясь с ноги на ногу, в морозном пару шевелится, гудит, дымит черное море болельщиков.

Даже если не пошел на матч, сидишь дома, все равно ощущаешь, слышишь дыхание и возню этого гигантского живого существа. Вот рокот усиливается, нарастает, доходит почти до апогея и тут же разочарованно спадает: не удалось нашим забить шайбу. И, наконец, взрыв: «А!-а!-а!-а!» Наши забили! Этот победный рев слышен, наверное, за многие километры. А то вдруг установится тишина, прерываемая одиночным свистом. «Шайбу в ворота «Авангарда» забросил…» — объявляет радио. Горе охватывает многотысячную громаду, на минуту всё каменеет в траурном молчании, потом оживает, и так — приливами и отливами — до перерыва.

В перерыве «правительственные» ложи отправятся греться в одноэтажное здание администрации, где отдыхают хоккеисты. На рубчатых черных дорожках из резины, затоптанных снегом, расхаживают, обмениваются впечатлениями избранные. Некоторые из них даже проникают в раздевалку к хоккеистам. Они сидят там, рассупонясь, в своих доспехах и переживают отгремевший тайм. А весь прочий люд на морозе, бывало, и за тридцать градусов, греется извозчичьим способом: кто прыгает, кто толкается. А чаще группируются в кучки, идет по кругу стаканчик, и только слышен звон катящихся пустых бутылок.

В перерыве рабочие катка чистят лед вручную огромными скребками, выбрасывают снег за борт. Этих рабочих знают все, их подбадривают, понукают, чтобы успели к началу следующего тайма.

После матча, когда трибуны начинают пустеть, свой «урожай» бутылок собирают тетки и пацаны. Тогда еще не было у них ироничного прозвища «санитары».

Были игры эпохальные. Однажды, в первый раз после войны, приехала команда из ГДР. Немцы! Недобитые фашисты! Неспокойно стало на душе у многих, задумывались мужики. Ждали усиленных нарядов милиции, боялись беспорядков. Особенно шумел наш сосед по лестничной площадке, безногий инвалид Гена. Гена был жуткий пропойца, и мы, мальчишки, дразнили его, пьяного, но побаивались. Бывало, он гонялся за нами на своих костылях.