Чтение онлайн

Когда на парах вырастает трава, крестьяне огораживают свои участки и пускают в них скот. Теперь пар был вспахан, а изгородь свалена и лежала на земле, почти не отличаясь от нее. Шип впился в ногу коня и, зацепившись, разорвал кожу под щеткой.

— Не беспокойтесь, рана не опасна, — сказал немец в синей блузе. — Только надо промыть ее. Вон там, внизу, есть ручей.

Грохотало знал этот ручей и направился к нему.

— Идем, Эрнст, — обратился блондин к другому немцу, — все равно Густав испортил нам отдых.

— Да, идем, Отто, — отозвался тот, поднимаясь. — Видно, плохие мы рысаки, чтобы гоняться за Густавом. Да и ваш, господин лейтенант, рысак тоже теперь не для погони, — пошутил он. — Лазарет — его место.

У ручья Володя устроил привал: очистил и промыл рану, туго перетянув ее носовым платком, умылся и покурил в тени. А когда выбрался на дорогу, его догнала машина и, поравнявшись, затормозила. Из машины вышел знакомый уже блондин в синей блузе и назвался Отто Шнайдером. С ним был мальчик лет пятнадцати.

— Это мой сын Ганс, — сказал Отто. — Если разрешите, он уведет коня к вам домой. А вас я довезу на машине. Вы ведь из Блюменберга?

Грохотало с благодарностью принял предложение. Он не первый раз мысленно похвалил себя за то, что сумел научиться довольно свободно говорить по-немецки. Если в полку можно было обходиться родным языком, то здесь без немецкого и шагу не ступишь.

Мальчик принял повод и, намотав его на кулак, приготовился идти.

— А ты верхом ездить умеешь? — спросил Володя.

— Да.

— Так и поезжай: для коня ты не так тяжел.

— Зачем мучить лошадь? — вмешался отец. — Здесь недалеко, добежит, ноги у него молодые.

— А ты, Ганс, все-таки садись.

Косо поглядывая на отца, мальчик ухватился за луку, дотянулся ногой до стремени и, подпрыгнув, взлетел в седло.

— В Блюменберге спросишь, где находится застава, там скажут.

— Я сам знаю, — ответил Ганс, гордо повернувшись в седле и тронув коня каблуками.

Конь хромал, стремена болтались, так как ноги Ганса не доставали до них, но это не мешало всаднику пребывать на седьмом небе.

— Этот мальчишка будто не свою голову носит на плечах, потому и не бережет ее.

— Не беспокойтесь: конь очень смирный.

— Я не об этом. Вообще парень держит себя смелее, чем подобает в его возрасте, — не без гордости пояснил отец, переключая скорость.

По дороге Шнайдер охотно рассказал, что живет в деревне Грюневальд (она недалеко впереди, Володя это знал), что имеет небольшую собственную авторемонтную мастерскую, что во время войны ему пришлось побывать под Курском, что много принял мук и был тяжело ранен дважды.

Слушая Отто, Грохотало заинтересовался, отчего он так доброжелательно относится к офицеру Советской Армии, против которой пришлось ему сражаться.

— О-о! — ответил Шнайдер, усмехнувшись и покрутив пальцем у виска. — Пора и нам понять кое-что. От этой войны я ничего не имею, кроме ранений. Хорошо еще, что голова уцелела...

— А если бы вы победили? — перебил его Грохотало.

— Не победили... Все равно выиграли бы только миллионеры. Наша кровь — их деньги... Вот это мой дом, — спохватился Отто, когда въехали в деревню, и указал влево на небольшой домик с красной черепичной крышей, с садиком и примостившейся рядом мастерской.

— Заезжайте в гости, буду рад. Я вижу, вы здесь часто проезжаете.

— Да вы почти капиталист, — пошутил Грохотало, провожая взглядом шнайдеровское поместье.

— От меня до капиталиста ровно столько же, сколько от земли до неба. У меня никогда не было наемных рабочих и лишних денег, зато у меня есть руки. — Отто показал рабочие руки слесаря, на секунду отпустив баранку.

Грохотало улыбнулся и вспомнил, как рука другого немца только что наводила на него, русского человека, пистолет, и спросил:

— А что, этот Густав Карц очень богат?

— О, совсем нет! Во времена Гитлера он привык жить легко, за чужой счет. До того избаловался, что и теперь не хочет работать. Давно бросил семью, живет по вдовушкам, а жена с детьми бедствует.

— Но почему Карц так жестоко обошелся со своими жертвами?

— Так это же его специальность! Такие люди ценились в гитлеровской армии. Он не привык сдерживать свои страсти, тем более, что, видимо, готовился бежать в Западную Германию. Если ему это удастся, то все обойдется безнаказанно. Только на это он и мог рассчитывать.

— А если не уйдет?

— Будут судить, и, наверное, расстреляют. — Шнайдер говорил об этом удивительно спокойно, как о деле давно решенном. — Только кто его будет ловить? От полицейского он ушел, а граница — вот она, — указал Отто в сторону линии, поворачивая автомобиль к арке заставы. Сегодня может ночью перемахнуть на ту сторону, и никакие наши законы его там не достанут.

Прощаясь, Шнайдер снова предложил заезжать к нему в гости.

Заместитель начальника заставы, старшина Чумаков, встретив Грохотало во дворе, доложил, что никаких происшествий за время отсутствия лейтенанта не было, и, приняв сумку с газетами и письмами, которую привез Грохотало из батальона, пошел раздать их солдатам. Но его тут же перехватил Таранчик и выпросил пачку писем.

Грохотало поднялся к себе в комнату, намереваясь отдохнуть после неудачной дороги, но через минуту пришел туда Чумаков.

— Извините, товарищ лейтенант, — начал он виновато, — я не сказал сразу... Без вас приезжал тут начальник штаба полка...

— Майор Крюков?

— Да.

— Ну, так что же?

— Беседовал он тут с некоторыми солдатами в Ленинской комнате. Вызывал по одному. С Журавлевым так минут двадцать просидел. После него никого не вызывал...

— С тобой тоже беседовал?

— Нет.

«Что ему тут надо? — думал Володя. — Почему приезжал, когда меня не было на месте? Что у него за дела?»

Всегда, когда речь заходила о Крюкове, Грохотало немедленно вспоминался его зловещий жест — решетка из пальцев. На душе становилось мерзко.

Отпустив Чумакова, Грохотало распахнул окно во двор, и оттуда ворвались слова Таранчика:

— Плясовую давай! Плясовую!

Выглянул в окно. Путан, этот коренастый увалень, передавал аккордеон Жизенскому. Ни петь, ни плясать, ни играть Путан не умел. Словом, никакое искусство, кроме поварского, не давалось ему. Загар уже сошел с его полного лица, оно сделалось рыхло-белым и залоснилось, как у заправского повара.