Чтение онлайн

— Это из… Чарльза Диккенса.

— Ты, черт побери, сама не знаешь, — смеется он.

— Ох, заткнись! — говорю я, у меня щиплет глаза от слез. — Почему ты придираешься ко мне?

Он останавливает меня, и мы смотрим друг на друга. На секунду мне кажется, что он хочет поцеловать меня, но потом он отводит взгляд и тихо говорит.

— Я и не думал придираться к тебе, Элли. Я хотел рассмешить тебя. — Мы молчим, и он глубоко затягивается сигаретой. — Впрочем, я скажу тебе. Что бы это ни было, глупость или сумасбродство на почве усталости, но Софи права в том, что ты должна сама управлять своей жизнью. Когда ты рассказываешь о работе — о своих отношениях с Урсулой и Дереком, — создается впечатление, что ответственность за все лежит на тебе. Возможно, даже слишком много ответственности, когда речь заходит о бедном Дереке. — Он фыркает. — Я знаю, что ты несчастлива, но все же ты хорошо работаешь, и тебя явно уважают. Ты знаешь, чего ты хочешь, и окружающие прислушиваются к тебе и следуют твоим указаниям. Это потому, что ты работаешь хорошо, ты веришь в себя и не обращаешь внимания на всякий вздор. — Он умолкает. — Однако что за рамками работы? Ты как будто боишься принимать решения, касающиеся лично тебя. Ты страшишься перемен в личной жизни или развития отношений. Ты бравируешь, между твоими словами и поступками — пропасть.

Я слегка киваю, но любовь — не то, в чем я сейчас нуждаюсь. Мне нужно, чтобы он пожалел и обнял меня. Мне нужно услышать, что Софи была несправедлива, что она не то имела в виду. Мне нужно услышать, что она просто устала (вымотана). И что то, что я сказала, не так ужасно, хотя я знаю, что ужасно.

Он берет меня за руку.

— Элли, — мягко говорит он. — Мне больно видеть тебя такой. Я просто объясняю, почему Софи вышла из себя. И, честно говоря, мне противно, что я присутствовал при этом. Ты позволяешь людям третировать себя, не посвящая их в свои чувства. Особенно это касается твоей сестры и Софи. Ты не должна была регистрироваться в Tinder, ты не обязана так поступать. То же самое с твоим отцом, ты так часто разговариваешь с ним, но ты так и не сумела рассказать ему о том, что ты на самом деле чувствуешь, когда он говорит, что хочет с кем-то познакомиться. Ты могла бы открыто сказать ему о своих чувствах. Я знаю, тебе было тяжело узнать, что он забывает твою маму. И ты не скажешь ему о том, какая это потеря для тебя. И не поговоришь о ней ни с кем из нас.

Я пожимаю ему руку и делаю шаг назад. Сейчас я больше не в силах это слушать.

— Я не нуждаюсь в твоих поучениях, — рявкаю я. — Я не желаю ничего слышать об этом. Софи просто облила меня грязью, и ты тоже считаешь, что твой долг — проинформировать меня о том, какая я ужасная. Ладно, я поняла тебя, большое спасибо, что просветил. Ты хочешь, чтобы я всем рассказывала о том, что чувствую? Я чувствую, что тебе, Томас, следует убраться ко всем чертям и больше не помогать мне. Мне хватает помощи от других.

Я отхожу от него. Я иду большими шагами, полная гнева, но Томас не отстает, идя в ногу со мной.

— Отлично, я не буду помогать тебе, — спокойно говорит он.

— Замечательно. Прошу тебя, не помогай.

— Без проблем. Больше никакой помощи. В следующий раз, когда будешь идти по дороге, не глядя по сторонам, я просто позволю, чтобы тебя насмерть сбила машина, да?

Я разворачиваюсь, чтобы снова наброситься на него, а он отпихивает меня с дороги прямо перед приближающимся «Peugeot», яростно сигналящим и мчащимся на всей скорости. Я тяжело дышу, видя, как удаляется машина, а потом поворачиваюсь и смотрю на Томаса. Несколько секунд мы стоим, внимательно глядя друг на друга, и я понимаю, что должна поблагодарить его и извиниться.

Но я не могу.

Я открываю и закрываю рот, а потом поворачиваюсь и ухожу. Он не преследует меня.

Я иду в самый последний вагон поезда и прячусь от Томаса на угловом сиденье. Если он будет искать меня, то не найдет, и я сижу в тишине, стараясь не испытывать отвращения ко всем, стараясь не бить кулаком по сиденьям. Стараясь не плакать.

Я думаю о словах Софи. И о словах Томаса.

Я думаю о дюжине свиданий или около того. Несколько из них были действительно ужасные, но в большинстве случаев, пожалуй, веселые. Парочка из них была даже довольно приятной. Почему я не дала никому из них второго шанса? Почему я немедленно отмела всех этих вполне приличных мужчин?

Я думаю о своем замечательном свидании с Натаном, которое так плохо закончилось. Я думаю о полученном от него SMS, в котором говорилось:

Я не думаю, что мы подходим друг другу.

А потом я думаю о втором SMS, которое он прислал мне четверть часа спустя, где было написано:

Проклятие, мне так жаль, что я отправил тебе то SMS. Мне очень жаль, что я повел себя так.

А потом еще одно SMS, где он объяснял, что взбрыкнул, потому что ему показалось, что я отказываю ему. Что не так давно кто-то разбил ему сердце, и что свидания через Tinder были для него сильной эмоциональной встряской. И что ему очень жаль, что он отреагировал, как избалованный ребенок, решив, что не интересен мне. Он сказал, что на самом деле хочет снова встретиться со мной.

Я думаю о том, каким искренним и сердечным показалось мне его сообщение, и о том, как хорошо я понимаю его ребяческую реакцию на сложившуюся ситуацию. Я бывала в такой ситуации и отлично понимаю ее.

И я размышляю о том, почему я даже не ответила.

А потом я думаю о Томасе и о том, как я обошлась с ним.

23.02, пятница 29 марта

Местоположение: Крохотный — но очень заросший — парк с маленьким прудом недалеко от моего старого дома. Когда я пришла сюда, была уже почти ночь, но там были только низенькие ворота, поэтому я перелезла через них, чувствуя себя, как Хью Грант [62] в фильме Ноттинг Хилл [63] (упс!). Именно здесь мы с мамой обычно встречались во время ленча, когда она бывала поблизости — ей это нравилось, — и сегодня ночью я нуждалась в том, чтобы на несколько минут почувствовать себя ближе к ней.

Примерно в середине апреля — прямо в мой день рождения — маме был поставлен диагноз — рак груди, и после Рождества она умерла. То есть она разрушила мой любимый ежегодный праздник. Но, я полагаю, это не ее вина. Она старалась держаться изо всех сил и говорила, что очень жалеет, что так случилось.

Мне всегда казалось странным, что люди борются с раком. В следующие несколько месяцев я так часто слышала это — Твоя мама — боец, Элли. Она не позволит болезни сломить, себя, Элли, — но, по правде сказать, мама ничего не могла с этим поделать. Ей сделали операцию и провели курс химиотерапии, и все равно рак добрался до ее костей. Ничего другого не оставалось. У нее не было другого оружия. Не важно, как сильно ей хотелось «бороться» и «продолжать битву», рак не предоставил ей никакого выбора.

Полагаю, это просто слова. Мы произносим слова, возможно, внушающие нам некоторое ощущение контроля над нашей жизнью. Это способ притвориться, будто от наших слов хотя бы чуть-чуть зависит жить или умереть, разве не так? Правда же заключается в том, что ты становишься беспомощной случайной жертвой, изнутри разрываемой на части, если речь идет о чем-то вроде рака. Тебя лишают всего — твоей независимости, твоей души и часто жизни. И не важно, что это значит. То есть я понимаю, почему мы говорим о том, что нужно бороться. Но, наблюдая за этим со стороны, я даже не смогла сделать вид, что очень стараюсь бороться. Я просто держала маму за руку, говорила, что очень люблю ее, и наблюдала за тем, что происходит.

Кажется, Тим был единственным, кто понимал мои чувства. Он был единственным, кто, кажется, осознал всю ту беспомощность, которую ощущаешь тогда, когда заболевает кто-то из любимых тобой людей. Его отец умер, когда он был еще подростком — треклятый-рак-одержал-победу, — поэтому он видел ту же боль, искажающую лица тех, кого вы всегда считали непобедимыми.

К тому моменту мы уже несколько лет были вместе, мы познакомились на рождественской вечеринке, когда мне было двадцать четыре года. Я тогда временно работала в рекламном агентстве за одиннадцать фунтов в час (мило, правда?), отвечая на телефонные звонки и в свободное время пытаясь заниматься живописью (закатываю глаза). Он был братом моего коллеги, который разрушил наши рабочие планы на праздничный день, пригласив в местный паб «Green Мап». Они были братьями, о чем я не подозревала до тех пор, пока, напившись, не стала объяснять ему, какого порядка сволочи мои коллеги. Его брат был седьмой самой большой сволочью из возможных тридцати двух.