Чтение онлайн

Я зашла сюда, чтобы купить вина. Исключительно вина. После моей перепалки с Софи и спокойных, но не менее обидных слов, сказанных Томасом, мне хочется вдрызг напиться и вырубиться. В идеале до такой степени, чтобы я смогла начать жизнь заново, как жалкая жертва амнезии. Мысли обо всем, что связано с мамой и Тимом, не вытеснили воспоминаний о нашем споре — о гадостях, которые наговорила Софи, и гадостях, которые наговорила я. Я даже не обижаюсь на это, я не думаю, что Софи притворяется, будто у нее все идеально, мне кажется, что она просто старается изо всех сил, и на самом деле, на самом деле все делает правильно. Она выполняет фантастическую работу. Сиара — удивительный ребенок. Возможно, Софи и развязала эту ссору, но все, что она сказала, — правда, я — неудачница и трусиха. А поскольку я — неудачница и трусиха, то я накинулась на нее. Во всем виновата я. Все из-за меня. Я — сломленная и никчемная, Софи была права.

— Ты, черт побери, тупая сука, — бормочу я себе под нос, кладя в корзину две бутылки белого вина.

— Ты — толстая, глупая, отвратительная сука, которую никто не любит, — повторяю я, на этот раз чуть громче. Мужчина, стоящий в другом конце отдела, смотрит на меня, а я опускаю глаза, избегая вопросительного взгляда. Уставившись в пол, я опять бормочу: — Господи, посмотри на это, у тебя даже тень толстая. Хуже тебя нет никого, совершенно никого.

Мужчина опять смотрит на меня и кричит через весь отдел:

— Веселей, лапочка, может, ничего страшного не произошло. Улыбнись нам!

В какой-то момент моя ненависть к себе пробивается наружу. Лазерные лучи моей раскаленной до красна ярости взмывают вверх, направляясь к нему. Даже если за всю жизнь у меня не было вечера хуже, чем вчера, я не могу стоять столбом, слушая, как незнакомцы предлагают мне улыбнуться. Я огрызаюсь, а он фыркает.

— Просто будь доброжелательной, лапочка, — говорит он и радостно бредет в овощной отдел. Я бурно возражаю ему вслед, читая нотацию о том, как чувствуют себя женщины, когда от них постоянно требуют, чтобы они производили впечатление вежливых и счастливых. Если сказать женщине, чтобы она улыбнулась, считается таким «доброжелательным» и «великодушным» поступком, почему же тогда мужчины не просят других мужчин улыбаться? Порой, когда мужчина просит меня улыбнуться, у меня возникает желание показать пальцем на других мужиков — крепких и рослых — и спросить, не заставить ли его тоже улыбнуться. Мне хочется спросить, кто назначил его полицейским, следящим за улыбками. Но я знаю, что меня обзовут сукой, поэтому чаще всего я молчу и просто, ну да, улыбаюсь. Однако не в этот раз, в этот раз мне хочется сказать ему, что это полная чушь и меня тошнит от этого.

Мне приятно оттого, что хотя бы на пару минут я не противна себе.

Хватит ли двух бутылок вина? Я смотрю на телефон, уже довольно поздно, двух хватит за глаза. Я бросаю в корзину три пачки мороженого «Haagen Dazs», а потом осматриваюсь в поисках гигиенических прокладок. У меня еще нет месячных, но мне нужно, чтобы моя корзина выглядела прилично. Я понимаю, что моя диета из черного кофе и сахара вызывает тревогу у милой пожилой пары, которая управляет магазином. Миссис Шеннон недавно сказала, что я, как ей кажется, покупаю только диетическое печенье, не стоит ли мне слегка разнообразить свое питание, иначе у меня начнется цинга. Я подумала, что это очень мило, но отметила, что на самом деле я привношу разнообразие в свое питание. Например, я покупаю то темный диетический, то молочный диетический шоколад. И чтобы она больше не беспокоилась, я время от времени стала покупать новую диетическую карамель. Вот вам и разнообразие. Кажется, этот довод ее не совсем убедил, но английский ей не родной, то есть, возможно, она просто не поняла.

Я смотрю на свою корзину. Две бутылки вина, три пачки мороженого и несколько пачек прокладок.

Хмм. Не слишком ли безнадежно?

Я добавляю в сумку салат «Айсберг». Выглядит неплохо вместе с остальными моими покупками, и миссис Шеннон одобрит такую добавку. Кроме того, цвет салата внесет оживление в мой холодильник до тех пор, пока салат не покоричневеет и мне не придется выбросить его. Как и все остальное.

Довольная отвлекающим маневром, я решительно направляюсь к кассе и натыкаюсь прямо на Джоша.

Дерьмо.

Поняв, что это я, он хмыкает, но потом, когда он видит мое лицо, его улыбка чуть увядает. Проклятие. Я много плакала в поезде и знаю, что выгляжу не слишком привлекательно. И без зеркала понятно, что у меня красные и распухшие глаза, не говоря уже о моем глупом, полном, отвратительном лице, испачканном губной помадой и разводами туши. На меня снова обрушивается волна ненависти к себе, еще хуже предыдущей.

— Господи Иисусе. Ты в порядке, Найт? — говорит Джош, при этом в его голосе слышится искреннее беспокойство.

— Да, — говорю я, отводя глаза и сосредоточенно разглядывая полки с чипсами.

Хмм. Не купить ли мне маринованный лук «Monster Munch»? А для баланса еще и кабачки?

— Что происходит, все нормально? Скажи мне, — пытается он растормошить меня.

Я качаю головой, не веря, что смогу что-то сказать. Почему нас всегда обуревает печаль, когда кто-то проявляет к нам сочувствие? Я правда не хочу снова расплакаться посреди супермаркета.

— Элли, — снова ласково повторяет Джош. — Я могу чем-то помочь тебе?

Я не в силах сдержаться и нехотя всхлипываю. Джош аккуратно берет у меня корзину и ставит ее на пол. Потом он обнимает меня. И, оказавшись в его объятиях, я поняла, как сильно нуждалась в этом. В человеческой теплоте. Это все, чего я ждала от Томаса. Это все, чего я ждала от Софи, когда сегодня вечером приехала к ней домой. Я начинаю тихо плакать, и так мы стоим пару минут в окружении длинных рядов чипсов. Я слышу, как подходит миссис Шеннон, спрашивая, все ли в порядке, и слышу, как Джош, вежливо и любезно назвав ее по имени, спокойно отделывается от нее.

Наконец, я высвобождаюсь из его объятий и, смеясь и смущаясь, вытираю лицо рукавом. На его сером джемпере остался длинный мокрый след. Надеюсь, что от моих слез, а не от соплей.

— Пойдем домой, — говорит он, хватая мою корзину и мимоходом рассматривая ее содержимое. Мы смотрим друг на друга, и я думаю, бывало ли когда-нибудь, чтобы слова КРЫЛЫШКИ соседствовали со словами НОЧНЫЕ ПРОКЛАДКИ. Он не производит впечатление человека, который так долго болтается рядом с девушкой, что дожидается, пока у нее начнутся месячные.

— Гигиенические прокладки, да? — говорю я без всякой причины. Пусть он лучше не думает, что я плачу из-за месячных. Я раздумываю, объяснить ли ему, что это отвлекающий маневр, но понимаю, что покажусь ему еще безумнее.

Обнимая меня одной рукой и поддерживая, Джош спокойно расплачивается с миссис Шеннон за мои «продукты» и, крепко прижав меня к себе, ведет через дорогу домой, в Грязную дыру так, словно мы с ним скованы одной цепью.

Распластавшись поперек дивана в гостиной, я пью прямо из горлышка. Заметив короткий волосок на ноге, я хватаюсь за него, но даже удовлетворение от того, что я вырвала его, не способно обрадовать меня. Мне так грустно и одиноко. Но здесь Джош. Он сидит рядом со мной на диване, и я протягиваю ему бутылку. Он смотрит на меня слишком внимательно и опять спрашивает, все ли у меня в порядке и что случилось. Я несколько раз сказала ему, что это не его дело, но сейчас, когда хмельное тепло разлилось по моему желудку, начинает казаться, что мне хочется поделиться с ним. Я нуждаюсь в союзнике, я хочу, чтобы кто-нибудь встал на мою сторону. В первый раз за целый год я, кажется, ощутила необходимость в том, чтобы под рукой был приятель — тот, кому я могла бы пожаловаться на своих лучших друзей. Я делаю еще один большой глоток вина и, с трудом заглатывая горьковатую жидкость, начинаю рассказывать ему о своих свиданиях, о том напряжении, которое я испытываю при встрече с кем-то, и о том, как угнетает меня вся эта затея. Я рассказываю ему обо всем, о тяжелом осуждающем дыхании в поезде, о парне, который никогда не задает вопросов, о Риче, пытавшемся свести меня с пятидесятилетним разведенным мужчиной. Я рассказываю Джошу о своей жизни и о своих последних избранниках, и о том, какое странное напряжение возникло между’ Софи и мной, и о том, как сегодня вечером, когда мы были у нее дома, оно прорвалось с ужасной силой. Я также рассказываю ему о Томасе и о холодности, возникшей между нами потом, когда мы шли к станции.

Джош минуту молчит, а потом с удивительной проницательностью говорит:

— Томас влюблен в тебя?

Я вздыхаю и снова пью.

— Да. Но разве это не означает, что он всегда должен быть на моей стороне? Разве не в этом заключается любовь? Быть всегда на твоей стороне?

Джош улыбается.

— Я на твоей стороне, малыш. Мне кажется, Софи повела себя как сумасбродная стерва.

— Нет, она не такая! — говорю я, мгновенно вставая на защиту лучшей подруги — если она по-прежнему моя лучшая подруга, — несмотря на то, что только что жаловалась на нее. Я еще и лицемерка. Ладно, добавим это в перечень всего того, что я терпеть не могу в себе.