Чтение онлайн

— Ваше Высочество… — начала я, голос сорвался от холода и напряжения.

Он резко обернулся.

Я отшатнулась, наткнувшись спиной на дверь.

Его лицо… Оно было не просто бледным. Оно было серым. Пепельным. Кожа натянута на резких скулах, как пергамент, под глазами — глубокие, сине-черные тени, похожие на кровоподтеки. Губы были бескровными, почти синими, сжатыми в тонкую, страдальческую линию. Но главное — глаза. Серебристые, зимние глаза. Обычно пустые или полные ледяного презрения, сейчас они горели. Не огнем, а адским, морозным пламенем отчаяния и невыносимой боли. В них не было ни капли прежней отстраненности. Была агония. Живая, дышащая, всепоглощающая. И страх. Дикий, животный страх того, кто чувствует, как его пожирают заживо изнутри.

— Ты… — его голос был хриплым, срывающимся, как будто ледяные осколки царапали горло. — Ты видишь? Видишь, что он делает? — Он махнул рукой вокруг, не в силах сформулировать, что именно. Проклятие. Холод. Смерть. — Сегодня… сегодня он сильнее. Он злее. Он… он хочет вырваться. Вот. — Он показал пальцем на свои грудь, где должно было биться сердце. — Отсюда. И утащить с собой… все.

Он сделал шаг ко мне. Холодный вихрь ударил в лицо, заставив меня зажмуриться.

— Прикоснись! — его приказ прозвучал как крик загнанного зверя. Не повелительно, а отчаянно. — Быстрее! Пока… пока я еще могу терпеть твое пекло!

Он протянул руку. Не просто протянул — он выбросил ее вперед, будто утопающий, пытающийся схватиться за спасательный круг. Его пальцы дрожали. Не от холода — от нечеловеческого напряжения, от попытки удержать что-то внутри, что рвалось наружу.

Я не думала. Не боялась. Медсестра Алиса, та, что когда-то бросилась под машину, чтобы спасти девочку, снова взяла верх над запуганной Аннализой. Я шагнула навстречу вихрю, протянула свои руки и накрыла его ледяную, дрожащую ладонь обеими своими.

Контакт был как удар молнии. Но не электрический. Температурный. Адский холод его проклятия впился в меня тысячами ледяных игл. Он пронзил кожу, мышцы, дошел до костей, пытаясь заморозить саму кровь в жилах. Я вскрикнула — коротко, резко — от шока и невыносимой боли. Это было в сотни раз сильнее, чем прежде. Не просто холод. Это было абсолютное отрицание тепла, жизни, самой материи. Как будто я прикоснулась к сердцу вечной мерзлоты, к самой сути смерти.

Но за этим холодом, как всегда, хлынула волна его боли. Не эхо. Не отголосок. Цунами. Оно смыло меня с ног, захлестнуло с головой. Физическая боль — ломота в каждой кости, ледяные тиски, сжимающие внутренности, жгучий холод, прожигающий изнутри. Душевная боль — гнетущее чувство вины перед каждым замерзшим насмерть жителем королевства, одиночество такой силы, что оно разрывало душу на части, бессильная ярость на судьбу, на отца, на себя, на весь мир. И сегодня — страх. Животный, парализующий страх перед тем, что внутри него, перед тем, что оно вот-вот вырвется и уничтожит все вокруг.

Мой дар взревел в ответ. Не просто закипел — он взорвался ядерным пламенем. Тепло, которое я раньше направляла осторожными ручейками, хлынуло из самой глубины моего существа, из каждой клеточки, которая помнила солнце, жизнь, любовь. Оно вырвалось двумя реками раскаленного золота через мои ладони и ударило в его лед. Не просто встретилось — оно вступило в яростную битву. Шипение, треск, вой невидимой энергии заполнили комнату. Свет от моих рук — теплый, золотистый — столкнулся с синевой его холода, создавая вокруг наших сцепленных рук призрачное, мерцающее сияние.

Кайлен застонал. Глухой, сдавленный звук, полный муки и… облегчения? Его колени подогнулись. Он не упал только потому, что я, сама едва стоя на ногах, инстинктивно ухватилась за него, пытаясь удержать. Его другая рука вцепилась мне в предплечье, как клещами. Не для того, чтобы оттолкнуть. Чтобы удержаться. Его глаза, дико расширенные, были прикованы к нашим рукам, к месту схватки тепла и льда. В них читался ужас и… надежда? Мигрень сдавила мои виски, в ушах зазвенело. Дар высасывал мои силы с чудовищной скоростью. Я чувствовала, как слабею, как темнеет в глазах. Но я не могла остановиться. Не сейчас. Не когда он так смотрит. Не когда его боль была такой… реальной.

Мы стояли так, сцепившись, как два бойца, не в силах разорвать контакт, пока буря тепла и холода бушевала между нами. Время потеряло смысл. Минуты? Часы? Я не знала. Знаю только, что постепенно, очень медленно, волна его боли начала отступать. Не исчезать — отступать. Как прилив, уходящий от берега. Холод под моими ладонями стал чуть менее… абсолютным. Ледяной вихрь вокруг него ослабел, кристаллики снега перестали виться с бешеной скоростью, а лишь медленно оседали на пол. Его дыхание, ранее прерывистое, хриплое, стало глубже, ровнее. Хватка его пальцев на моем предплечье ослабла, но не отпустила.

Он не отдернул руку. Он просто… обмяк. Его плечи опустились, голова склонилась вперед. Он тяжело дышал, пар от его дыхания смешивался с моим. Я тоже едва держалась на ногах. Мир плыл перед глазами. Я с трудом разжала свои руки, которые свело судорогой от напряжения и холода. На его ладони, там, где я держала ее, остались четкие красные отпечатки моих пальцев — островки тепла на фоне фарфоровой бледности.

Он не сказал «довольно». Он не приказал уйти. Он просто стоял, опустив голову, дрожа всем телом, но уже не от неконтролируемого холода, а от истощения и, казалось, шока от того, что боль… отступила. Хотя бы на время.

— С… садись, — его голос был едва слышен, хриплый, как после долгого крика. Он не смотрел на меня. Он сделал шаг назад, к своему креслу у окна, и почти рухнул в него, как подкошенный.

Я стояла на месте, не решаясь пошевелиться. Ноги были ватными, в глазах темнело. Мне нужно было сесть. Сейчас. Иначе я упаду. Я огляделась. В комнате не было другого стула. Только жесткая скамья у стены, покрытая толстым слоем инея. Я медленно, шатаясь, добрела до нее и опустилась, не обращая внимания на ледяной холод, проникающий сквозь ткань платья. Я просто сидела, опустив руки на колени, и пыталась отдышаться, собрать мысли. Руки горели огнем, но теперь это было ощущение пустоты, выжженности. Я отдала слишком много. Но это… это сработало. Сильнее, чем когда-либо. И он это почувствовал.

Сумерки сгущались за заиндевевшим окном. Серый свет угасал, сменяясь глубокими синими тенями. Факелы в комнате не зажгли — видимо, слуги боялись входить. Мы остались в полумраке. Он — в своем кресле, я — на ледяной скамье у стены. Тишина висела густая, но уже не враждебная. Уставшая. Напряженная, но… общая. Мы оба пережили бурю. Мы оба были измотаны до предела. И в этой тишине, в этом синем сумраке, стены между нами, казалось, стали тоньше. Лед не растаял, но дал трещины, сквозь которые могло пробиться что-то еще.

Он заговорил первым. Неожиданно. Тихим, монотонным голосом, глядя не на меня, а куда-то в пространство перед собой, в сгущающиеся сумерки.

— Десять лет… — он начал, и слово повисло в воздухе, тяжелое, как камень. — Мне было десять лет. День рождения. — Он сделал паузу. Дышал ровно, но глубоко. — Отец устроил пир. Весь двор. Шум, смех… фокусники, музыканты. Я ненавидел это. Толпу. Шум. Но я был наследником. Я должен был… терпеть. — В его голосе прозвучала знакомая горечь, но без прежней язвительности. Просто констатация факта. — Подарки. Горы подарков. Игрушки, книги, дорогие безделушки. И… один подарок. Без карточки. Без имени отправителя.