Чтение онлайн

Я схватила камень. Он был чуть теплее обычного, его внутренние искры пульсировали тревожно, как сердце пойманной птицы. Они везде. Даже здесь, в моей комнате-тюрьме. Ничто не принадлежало нам. Даже наши тайны были под угрозой.

Я спрятала камень за пазуху, прижимая его к телу, как оберег. Страх вернулся, холодный и липкий. Но вместе с ним — и решимость. Мы разбудили спящих змей. Теперь нужно было быть готовыми к их укусу. Кайлен был прав. Игра только начиналась. И ставки были выше, чем просто наши хрупкие сердца. Ставкой было королевство. И наше право на каплю тепла в этом вечном холоде.

Тревога, поселившаяся в моих костях после визита Дерна, не утихала. Она гнездилась под ребрами холодным узлом, пульсируя в такт шагам стража за дверью, шепоту служанок в коридоре, каждому слишком пристальному взгляду. Замок Эйриденхолд больше не был просто ледяной тюрьмой. Он стал шахматной доской, где мы с Кайленом были пешками, а то и королями, за которыми охотились невидимые игроки. И тени этих игроков сгущались с каждым днем.

Сеансы оставались нашим островком, крепостью внутри крепости. Но даже там атмосфера изменилась. Нежность, прорвавшаяся в том объятии, не исчезла, но была окутана плотной пеленой осторожности. Каждое прикосновение, каждый взгляд длиннее мгновения, каждая тихая шутка — все теперь проверялось на звук, на возможных свидетелей. Мы говорили шепотом, даже когда были одни, будто стены научились подслушивать. Кайлен стал замкнут, напряжен, его серебристые глаза постоянно сканировали комнату, выискивая незримые угрозы. Его рука в моей дрожала не только от эха проклятия, но и от постоянного внутреннего напряжения.

Однажды, когда тепло текло между нами особенно ровно, а боль в его глазах уступила место редкому миру, я не выдержала. Тоска, грызущая меня с момента похищения, подступила к горлу комом, горячим и нестерпимым.

— Кайлен, — прошептала я, прервав его рассказ о редком солнечном дне в его детстве (один из тех кусочков прошлого, которые он начал осторожно мне доверять). Мои пальцы непроизвольно сжали его руку. — Я… я не могу больше молчать.

Он насторожился, мгновенно прочитав тревогу в моем голосе. Его мирная расслабленность испарилась, сменившись привычной бдительностью.

— Что случилось?

— Эдгар, — имя сорвалось с губ шепотом, полным вины и боли. — Мой… отец. Я не знаю, что с ним. С того дня, как меня забрали… — Голос дрогнул. Я сглотнула, заставляя себя продолжать. — Стражи вырвали меня у него на глазах. Он был в отчаянии. Он… он обещал найти способ… — Я не могла договорить. Картина его лица, искаженного болью и беспомощностью, его протянутая рука — все это стояло перед глазами. — Его могли арестовать! Или… или выгнать из города! Или еще хуже! Я не знаю, жив ли он, считает ли он меня предательницей, или… — Слезы, предательски горячие, навернулись на глаза. Я отчаянно моргнула, пытаясь их сдержать. Быть слабой здесь и сейчас было непозволительной роскошью. Но Эдгар… Он был единственной нитью, связывавшей меня с этим миром до Кайлена. С тем кусочком простой, человеческой жизни, где были заботы о лавке, запах хлеба из печи и бескорыстная отцовская любовь.

Кайлен замер. Его лицо, секунду назад напряженное, смягчилось. В его глазах мелькнуло нечто знакомое — та самая боль потери, о которой он говорил так скупо. Боль по матери.

— Аннализа, — он произнес мое имя тихо, почти нежно. Его большой палец непроизвольно провел по моему запястью — крошечный, скрытый жест утешения. — Я… не подумал. Прости. Эта карусель дворцовых игр… она затягивает, заставляя забыть о том, что важно за ее пределами.

Он замолчал, его взгляд стал острым, сосредоточенным. Я видела, как в его голове работают шестеренки, взвешивая риски.

— Дерн, — наконец произнес он, и в голосе его снова зазвучала жесткая решимость. — Он знает все. Или может узнать. Его люди… их глаза и уши повсюду. Но… — Он сжал мою руку чуть сильнее. — … я попробую. Не обещаю вестей быстро. И не обещаю, что они будут хорошими. Но я попробую узнать. Хотя бы… жив ли он. Где находится. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Это опасно. Любой интерес к нему… он может навлечь на него беду. Или на нас. Ты понимаешь?

Сердце сжалось от страха за Эдгара. Любой интерес к нему мог быть смертным приговором. Но не знать было хуже. Невыносимо хуже.

— Я понимаю, — прошептала я, кивая, чувствуя, как слезы все же прорываются и катятся по щекам. На этот раз я не стала их смахивать. — Но я должна знать. Хотя бы… что он жив. Что он не считает меня предательницей. Если… если можно передать ему хоть слово. Хоть знак, что я жива. Что я… не забыла. — Голос сорвался.

Кайлен долго смотрел на мои слезы. Его лицо было суровым, но в глазах бушевала буря — сострадание, гнев на обстоятельства, страх, решимость.

— Одно слово, — сказал он наконец, тихо, но с железной интонацией. — Жива. Я постараюсь передать только это. Одно слово. Без подробностей. Без мест. Без имен. Через… каналы, которые не ведут напрямую ко мне. Это максимум, что я могу обещать без риска убить его или нас всех. Доверяешь ли ты мне в этом?

Его вопрос повис в воздухе. Доверять? После всего? После того, как он стал моим единственным светом в этой ледяной тьме? После его собственной боли, которую он мне открыл? Да. Безоговорочно.

— Доверяю, — выдохнула я, сжимая его руку с благодарностью, которая была сильнее страха. — Спасибо. Просто… спасибо.

Он кивнул, коротко, деловито, но я видела, как тяжело ему далось это решение. Как он уже прокручивал в голове схемы, искал слабые места в паутине Дерна. Бремя короны, даже номинальное, и бремя нашего тайного союза ложилось на него все тяжелее.

Весть пришла неожиданно быстро. Через три дня, во время сеанса, который проходил в особенно мрачной тишине (буря бушевала за окнами, завывая в сотни труб, и проклятие отзывалось в Кайлене глухой, ноющей болью), он вдруг заговорил, не поднимая глаз с наших соединенных рук.

— Твой… Эдгар, — он произнес имя осторожно, шепотом, хотя вокруг никого не было. — Жив. Его не тронули. После твоего… исчезновения его допрашивали стражи. Коротко. Видимо, сочли незначительной угрозой или просто запугали. Его выдворили из столицы. Конфисковали товар, что оставался. Но… отпустили. — Он сделал паузу, давая мне переварить. Облегчение, сладкое и горькое одновременно, хлынуло на меня волной. Жив! — Он вернулся в Вейсхольм. В свою деревню. Живет. Работает. — Кайлен наконец поднял глаза. В них читалась осторожность. — Слово… «Жива»… дошло. Косвенно. Через купца, который везет шерсть с юга в столицу. Тот передал Эдгару, что «его дочь цела и о ней заботятся во дворце». Больше ничего. Но… он плакал. Услышав это.

«Жива». «Цела». «О ней заботятся». Ложь и правда, смешанные в одну успокаивающую пилюлю. Но для Эдгара, для отца, который потерял дочь дважды (сначала в болезни, потом в похищении), даже эта кроха была спасением. Я представила его — седого, морщинистого, в его скромной мастерской, получающего эту весть. Плачущего. И сама не смогла сдержать рыданий. Они вырвались тихими, сдавленными всхлипами, сотрясая плечи. Не от горя. От облегчения. От благодарности. От тоски по дому.

— Спасибо, — смогла выдавить я сквозь ком в горле. — Спасибо, Кайлен. Ты… ты не представляешь…

— Представляю, — он прервал меня тихо. Его голос был неожиданно мягким. Он не пытался утешить словами. Просто его пальцы сжали мои чуть сильнее, передавая тихую поддержку, понимание той боли разлуки, которая была ему слишком знакома. — Но будь осторожна. Радость — роскошь, которую здесь носят не напоказ. Дерн… его щупальца длинны. Даже на юге. Распространение слухов о «заботе дворца» о южной целительнице… оно может привлечь ненужное внимание. К нему. К тебе.

Его предупреждение было как ушат ледяной воды. Радость померкла, уступив место привычной тревоге. Даже это крошечное утешение было отравлено ядом опасности. Я кивнула, вытирая слезы тыльной стороной ладони, стараясь взять себя в руки.