Чтение онлайн

Лева Кривонос пишет матери успокоительное письмо, которое начиналось словами «Слава Богу, я попал в плен». Но не таков был 20-летний Лева Кривонос, чтобы свободой расплачиваться за жизнь, тем более, что австрийский плен — не сахар. Наспециализировавшиеся на поражениях и потому страдающие комплексом неполноценности австрийские служаки всех рангов не отличались милосердием по отношению к русским. Их жестокость испытал на себе не только вооруженный противник, но и мирное население, заподозренное в «москвофилии» еще до начала Галицийского наступления. Во время суматохи вокруг Карпатской операции, вынудившей 22 марта 1915 года капитулировать 120-тысячный австро-венгерский гарнизон Перемышля, Леве Кривоносу удается выскользнуть из концлагеря. Бежал, покуда хватило сил. Но через два дня угодил прямехонько в руки австрийского разъезда. На этот раз дело обернулось настоящей бедой. В соседнем селе был полицейский участок, специально приспособленный под сборный пункт для беглецов и прочих политических «преступников» и «шпионов». Тех, кому удавалось избежать виселицы или штыка, ожидала отправка в ближайшую уголовную тюрьму, а оттуда — в Терезиенштадт. В камере Леву встретили еще пять товарищей по несчастью. Следствие длилось два дня, после чего всем шестерым зачитали приговор, один на всех. На расстрел повели два молодых поляка. Уже на ходу осужденные сговорились при первой возможности разбежаться, кто спасется — спасется. Выбора не было. Из шестерых спаслись двое — некто Барклаев и Лева. Остальных достала конвоирская пуля. История попала в австрийские и русские газеты. Были перечислены имена беглецов и сообщалось, что все шестеро убиты. Это известие достигло семьи Кривоносов.

— Зинделе майн, зинделе майн! — разрыдалась Гителе Кривонос, похоронившая к этому времени пятерых из десяти детей. А теперь вот самый любимый — Левочка. Она бережно хранила газету с жуткой новостью. Гителе почти, было, смирилась с судьбой, когда одним прекрасным утром в окошко их подвальной комнаты вдруг тихо постучали.

В селе Сердица силы Леву окончательно покинули. Отдышавшись, доковылял до крайней хаты села и постучал. На пороге появился мужик с топором — много всякого люду озорничало в округе. Лева не лукавя выложил ему о себе все как есть. Хозяин впустил его в хату. Он оказался местным пекарем, сочувствующим большевикам. Он спрятал Леву в подвале, а когда обстановка прояснилась, и линия фронта вновь продвинулась на Запад, снарядил Леву в дорогу. Через несколько дней Кривонос «украл границу» и, с Божьей помощью, добрался до Харькова. Постучав на рассвете в окошко родительского дома, он увидел растерянное лицо младшего брата Матвея. Гителе еще спала, Зельман был в отъезде, а Клара еще до войны вышла замуж и переехала к мужу. Моисей, освобожденный от военной службы по здоровью, уехал за какой-то надобностью в Киев. Он был глубоко верующим молодым человеком и все свободное время уделял молитвам. Впрочем, религиозность уживалась в нем с передовыми идеями. Вперемежку с Торой, он почитывал и еретические книжки. Благодаря книжкам в один прекрасный день Моисей «прозрел» и, вслед за старшими братьями, вступил в большевистскую партию, из которой спустя много лет он выбыл, но не по собственной воле, а опять же за ересь, а именно — «за троцкизм». При родителях сыновью вахту нес лишь 17-летний Матвей. Он выбежал во двор, и заикаясь от неожиданной радости, сообщил Леве, что его считают погибшим, и ему нельзя в дом, не подготовив предварительно маму, — сердце не выдержит. Матвей спрятал брата в сенях и побежал готовить мать к встрече с воскресшим сыном.

Так или иначе, но из кровавого круговорота событий начала века все Кривоносы вышли живыми, впереди их ожидало неимоверно светлое будущее.

Во Вторую мировую уже никто не остался дома. Ушла на фронт добровольцами и вся молодежь, юные, семнадцатилетние мальчишки — Владимир (сын Моисея), Гриша (сын Матвея), Зяма (сын Клары). Никто из них не вернулся домой, как не вернулись Давид (дядя Вася), Лева и его 16-летний сынишка Абраша, казненные оккупантами в 1942 году. Когда Сватово, где жил Василий с верным и понимающим другом Марусей и двумя дочерьми Марусей и Женей, заняли гитлеровцы, он установил связь с партизанами.

Три поколения моей семьи преподнесли благодарному человечеству немало подарков в виде большевиков-революционеров, антикоммунистов, героев войн и даже… своей доморощенной «гестаповки». Тут и пришло время вспомнить о самой позорной и кровоточащей странице семейной летописи.

НАША ГЕСТАПОВКА

Взгляни, взгляни туда, куда смотреть не стоит. И.Бродский

Когда Моисей Кривонос объявил на щеточной фабрике имени Клары Цеткин, что он женится на наборщице-украинке Вере Канцедаловой, евреи стали его сторониться — уж больно устойчива была репутация жидоморки.

В надежде образумить его, товарищи взывали не только к здравому смыслу, но и к его религиозности. Но в большевике проснулся беспартийный революционер-идеалист лейтенант Шмидт, женившийся на уличной проститутке с целью ее перевоспитания.

— Я докажу, — возражал он, — что в глубине души она порядочный человек, иначе зачем я был бы ей нужен?

В 1925 году у них родился сын Владимир, а спустя еще два года — дочь Майя. Неприязнь Веры Петровны к мужниной родне, особенно к Василию, Моисей всерьез не принимал — в конце концов, ведь и его родня-то ее не слишком жаловала. К началу войны кузены Кривоносы-Болотины (все были почти ровесниками) достигли совершеннолетия и пошли записываться добровольцами. Отказали самому старшему из них — 20-летнему брату мамы Зяме Болотину. Он был инвалидом детства и на одно ухо не слышал. Но Зяма не успокоился. Через неделю он отправился на другой призывной пункт и, творчески использовав уже полученный опыт неудачного рекрутирования, забил баки комиссии, наврав с три короба, и своего добился.

Моисей и самый младший из братьев бабушки — всеобщий любимец Матвей (дядя Мотя), получили предписание в трудармию. На сборы оставалось несколько часов — до Харькова уже добирались вражеские бомбардировщики. Матвея направили на Дальний Восток на лесоповал — забрили с куриной слепотой, еле отличал свет от тени. На лесоповале он отморозит конечности, домой вернется без обеих ног. Моисею тоже был дан приказ на восток — в шахты Караганды уголек добывать. Перед отправкой Моисей сказал Вере:

— Тебе с дочкой лучше к Василю уехать. Небезпечно здесь теперь. В деревне перебудешь, а война кончится — вернешься домой.

Но и в Сватово жизнь не стояла на месте. Немцы подбирались все ближе.

Василь подался в райком и потребовал отправки на фронт. Партийное начальство только усмехнулось:

— Ты, Василий Степанович, свое отвоевал, пусть теперь молодежь за тебя и за твои раны повоюет, а тебе приказ — эвакуация. И поторопись, немцы не сегодня-завтра в город ворвутся.

Василь напомнил о своем партийном стаже и опыте партизанской войны с немцами в 1916-м и с белыми в 19-м.

— Нет, Василий Степанович, нельзя тебе в городе оставаться. Ты весь на виду. Тебя каждый пес знает. Впрочем, погоди, кажется, есть и для тебя боевое задание. Надо племенной скот подальше от немцев угнать. Секретный приказ. Людей не хватает. Возьмешься?

Уходили всей семьей — с Марусей и девочками — Женей и Майей. Колонна беженцев, колонна скота. Но куда там, уже в Милерово их и попутчиков перехватили немцы. Пришлось повернуть к Новопскову — там, по слухам, еще свои. По дороге коммунисты начали жечь документы. В Новопскове немцев еще не было, но зато царила паника. Все дороги были перерезаны, оставалась одна возможность — возвращаться назад. До Сватово уже добирались пешим ходом, изможденные, с пустыми вещмешками за плечами. Опустевшим оказался и город. Половина населения эвакуировалась. Другая — затаилась, с нетерпением ожидая прихода немцев.

Первым делом Василь отправился в дом брата, чтобы убедиться, что Лева с сыном ушли из города и находятся в безопасности. Но на крыльце его встретил 16-летний племянник Абраша. Вместе с двоюродным братом Вовой, сыном Моисея, они мобилизовались добровольцами, служили в одной части, вместе попали под Изюмом в окружение, вместе выбирались, вместе добрались до Сватово на свою погибель. Эвакуироваться Лева с сыном не успели, а теперь идти было некуда. Василь забрал обоих к себе — «хата у меня большая, места всем хватит». А на следующий день на пороге хаты в Кузнечном переулке появилась и Вера Канцедалова с 15-летней дочкой Майей и Вовой. Василь невестке не слишком обрадовался — еще до войны, когда они с ней в одном колхозе работали, Василю от нее житья нет было. А тут на тебе, явилась, хотя на соседней улице Капа, ее родная сестра, живет. Но не уважить просьбу брата Василь не мог, оставил. Всем нашлось место в Давидовом ковчеге. Не успела Вера обжиться на новом месте, как принялась за старое — хозяина поедом есть. Как ни старалась впоследствии дочь Василя вспомнить, чего добивалась тетка от ее отца, ничего не вышло, да и другие не могли в толк взять, с чего это баба бесится, да еще в такое время. Но врезалось в детскую память, как тетка кричала, что Василь с довоенной поры задолжал ей 3 пуда пшеницы и 2 пуда муки. А через неделю Вера во всеуслышание поклялась отомстить Василю, вытолкала из хаты своих детей — Майю и Вову — и перебралась-таки к сестре на соседнюю улицу. Василий и думать о ней забыл, но вскоре Канцедалова о себе напомнила, сдержав клятву. Мука — это святое. Всяка жива душа калачика чает…

9 июля 1942 года Сватово заняли немцы. Начались репрессии. Одним из первых схватили Василя — не зря начальство предупреждало. Сдал его как еврея бывший однополчанин по Гражданской Петр Рыбачий. Его поместили в сватовскую тюрьму. Маруся бросилась по хатам собирать подписи под ходатайством, дескать, Кривонос — не еврей вовсе, крещеный, украинец. 30 подписей собрала. И Василя освободили.

На свободе Василь первым делом наладил связь с партизанским подпольем, надеясь для начала переправить к партизанам брата с племянником, прятавшихся в погребе его хаты. И тут в дело включилась опальная невестка. Первые три заявления Канцедалова принесла знакомому полицаю. Иван Иванович Василевский жил в пяти минутах от Василя и до войны они приятельствовали, о чем Канцедаловой невдомек было. Василевский явился к соседу и по-дружески предупредил его о сгущающихся тучах:

— Если не заховаешься, то я уже не смогу тебе помочь, Василий Степанович. У тебя есть враги. И они тебя в покое не оставят.

— Нет у меня врагов в Сватово. — Отвечал Василь. Вот ты же пришел ко мне, хоть и с немцами путаешься. Я за всю жизнь здесь и мухи не обидел.

— Так то ж я. Немцы же с тобой нянькаться не будут. О детях подумай, болван старый.

— Дякую, Иван. Но никуды я не пиду.

Наутро, 16 августа в дом Василя явились два полицая — Чернуха и Тимченко — в сопровождении немецких солдат. Немцы Василя увели, а полицаи стали успокаивать Марусю — дескать, не убивайтесь, выпустят его, мы же знаем, что никакой он не жид. Первое время Марусе с детьми даже свидания с Василем давали и принимали продуктовые передачи. А потом… Потом снова явились. На этот раз — за Левой и Абрашей. На следующем свидании открылась страшная правда, верить в которую поначалу и Василь и жена отказывались.