Чтение онлайн

Дворовые игры, случалось, заканчивались конфликтами со всеми вытекающими последствиями — разбитым носом, ссадинами и вмешательством взрослых. Разборки на почве национальной неприязни не были редкостью и в нашей среде. Ведь не на облаке жили. А жили мы на Тимирязевской, бывшей Софиевской, бывшей Красноармейской и еще не переименованной в Ивана Франка. На некоторых домах появились аккуратненькие таблички, быстро ставшие мемориальными — «В нашем доме нет второгодников» или «Дом образцового быта» (не удивительно — в доме ни одной коммуналки). Если бы меня спросили, какую табличку заслуживает наш дом, я бы не задумываясь предложил «В нашем доме почти нет антисемитов». «Почти» — потому что одна квартира была на подозрении. Мальчика, в ней проживавшего, мы неохотно принимали в наши игры. Он не подходил нам по темпераменту. Мальчика звали Шурик Мосаков, но он отзывался и на прозвище Пунык. По крайней мере, так называла его старшая сестра Дэля (ее имя мы тоже воспринимали как кличку). Однажды, сводя со мной счеты, он завершил дворовую ссору неотразимым аргументом, к которому не раз и не два будут обращаться мои будущие оппоненты:

— А с тобой, Зяма, я вообще больше не играю.

Мне было шесть лет. «Зяма» еще не оскорблял слуха. Так звали маминого брата-инвалида, который ушел добровольцем в 41-м и не вернулся. Он жил с нами сказочным невидимкой…

ХОЧ ЕВРЕЙЧИК, А ДУШЕВНЫЙ

Об оловянных солдатиках я знал из сказок Андерсена. В магазинах ими не торговали. В некоторых домах они хранились как память, переходили по наследству, играть с ними было скучно, все равно, что играть в куклы. Но военные игры котировались высоко, хотя требовали и больших организационных усилий. Идеальным местом для наших буйств, партизанщины, стрельбы, погонь и кровавых битв был Стрыйский парк. В канцтоварах напротив Стрыйского рынка я покупал амуницию — пистоны в картонных коробочках. Мой арсенал состоял из одного оловянного револьвера, тяжелого и эргономически плохо приспособленного к детской руке. После каждого нажатия на курок приходилось долго растирать ноющий палец. Но он был надежным пропуском во все дворовые игры, куда без личного оружия дорога была заказана. Мальчишки постарше мастерили мелкокалиберные самопалы. Моего мастерства едва хватало на лук с тетивой из лески и стрелы из орешника, оснащенные жестяными наконечниками. Сама атмосфера, в которой мы росли, располагала к ристалищам. Празднование военных дат еще не закоснело, еще больно волновало людей, переживших лишения военной поры. В газетах то и дело писали о детях, находивших оружие и неразорвавшиеся снаряды. Учителя инструктировали, как обращаться с такими находками. Калеки в пропотевших гимнастерках в трамваях и на базарах были живым укором нам, здоровым и жизнерадостным балбесам. У этих бедолаг наготове горькие воспоминания времен Гражданской и Отечественной. Чем лучше излагает, тем больше звона в кружке. Совесть этих отечных философов кристальна. Они отдали больше, чем могли. У них нет ног, но есть обида. Говорят все, что думают. Они сполна заплатили за эту привилегию. Их более удачливые и ловкие товарищи по несчастью не стучат по дворам трущими протезами да костяшками домино, а заседают в комитетах ветеранов и рассказывают свои истории не безразличным прохожим, а пионерам. В тепле и почете.

Наши родители щедро наполняли медяками их засаленные пилотки. Безногие утюжили тротуары самодельными тележками на подшипниковых колесиках, отталкиваясь от земли деревянными колодками с ручками. К ним быстро привыкали, как привыкают к сломанным уличным фонарям и к трамвайному скрежету. Жалели, конечно. Но иногда и переходили на другую сторону улицы — там больше пространства, больше света…

Мне страшно смотреть на этих чудовищ. Кажется, что они вот-вот схватят меня за ногу или огреют костылем. Но любопытство пересиливает, и я бестактно разглядываю выставленные напоказ синюшные культи и медали, прикидываю их выручку, и втайне в чем-то завидую, но не могу догадаться, чему. Они смешались с дорожной пылью и плевками пешеходов. Возвращаясь с Галицкого рынка, тетя Маня делится с ними свежими антоновками. В местах скопления людей нищие ветераны кучкуются — им не до конвенций. Они хотят есть. Тетя Маня выгребает из сумки мелочь и поручает мне разложить по кепкам. Я выполняю, соблюдая безопасную дистанцию. Вот калека протягивает мне опухшую руку с татуировкой «Убью». С выдумкой — по буковке на пальце.

— Хороший мальчик. — Слышу вслед. — Хоч еврейчик, а душевный.

Благотворительные балы в Благородных собраниях с польками-мазурками в пользу раненых остались в проклятом прошлом. Пущай сердобольные американцы усердствуют, гремя на улицах жестяными кружками и наполняя их долларами на помощь своим калекам. У нас и сейчас не каждый отличник напишет в диктанте «прИзрение» через «и». Да и у Калек Наших собственная гордость. Настоящий Советский Человек — даже без ног будет бить мировые рекорды с высоко поднятой головой. Герои моего детства приходили к нам именно такими:

«…Отстегнув протезы, он медленно сполз с камня, и хотя ему было очень больно ступать обрубками ног по крупному песку, он не стал на четвереньки. Морщась от боли, вошел он в озеро…» («Повесть о Настоящем Человеке»). Вот так!

«Нам нет преград ни в море, ни на суше!»

«— Ну, замерз? Меня сквозь унты, ух, как прохватило! А ты, на-ка, в ботиночках. Не замерзли ноги?

— У меня нет ног. — Ответил курсант, продолжая улыбаться своим мыслям… и он движением циркового фокусника разом поднял обе штанины.

Курсант стоял на протезах из кожи и алюминия, стоял и весело смотрел на инструктора».

Но не выдержал тонкий ледок, отделяющий великое от смешного.

И вот народ из циркового восторга ударяется в необузданное глумление:

— Что такое — ползет, ползет, съест орешек и снова ползет.

Ответ: Маресьев.

Приятель зашелся в смехе. Слезы рукавом вытирает. Во дела! А ведь и вправду смешно — думал — рептилия какая, а вышло — Герой Советского Союза.

Знаменосец соцреализма Борис Полевой, сам того не желая, сформулировал самую суть советского безумия, государственного, экономического, культурно-этического — «пляска на протезах». Единственный шанс для увечного не рухнуть — плясать до полного изнеможения.

Наверное, можно было бы здесь обойтись без этого грустного отступления, но так уж получилось, и я верю, что читатель меня поймет.

СТОЯЛА ТИХАЯ ХРУСТАЛЬНАЯ НОЧЬ…

Взросление ребенка — лишний повод для шантажа со стороны еврейских родителей: «ну, вот, Мишенька, ты теперь совсем у нас взрослый и должен хорошо кушать, а то больше не вырастешь». Словно у Мишеньки других забот и страхов мало.

Приближение школьного возраста нагоняло на тетушку страх перед неминуемыми инфекционными заболеваниями из-за неконтролируемых контактов с детьми из «неблагополучных семей». Школа — средоточие заразы, разносчики которой должны быть подвергнуты эвтаназии. Если она и не произносила это в слух, то никто не сможет убедить меня в том, что она так не думала. Справедливости ради, скажу, что труды тетушки не пропали даром — в результате ее заклинаний и других превентивных мер я действительно умудрился избежать болезней, которые безжалостно косили сверстников. Меня миновали свинка и ветрянка, корь и коклюш, педикулёз и лишай.

Подготовка ребенка к школе означала широкий фронт оздоровительных мероприятий — прививки, создание жировых запасов, непробиваемую витаминную защиту, комплексное медицинское обследование (чтобы «не упустить, если что…») и полноценный летний отдых у моря (морская вода чудо как хороша для закалки бронхов и легких). Идея пионерского лагеря даже не обсуждалась как вредная и опасная. Ребенку нужен санаторий и наблюдение опытных врачей. В детской поликлинике подсказали адрес такого заведения где-то под Николаевом на берегу лимана и выдали необходимые справки. Целую неделю тетя Маня заботливой рукой нашивала на каждом лоскуте моего барахла бирки с именем (все равно половину украли). Тетя Маня привезла меня в санаторий, но категорически отказалась оставить меня там одного. Она сняла комнату поблизости и каждый день забирала меня в дозволенные часы и сопровождала на море и обратно, усердно подкармливая по дороге. Но не уберегла.

Спустя несколько дней здесь же в санатории русоволосые хлопчики, как злые оводы, налетели на тщедушного новичка. Сценарий был мне уже знаком. И каким таким собачьим нюхом даже дети распознавали во мне инородца? Перед лицом неминуемой расправы случалось, конечно, идти на хитрости. Как-то попал в лапы алчущих крови малолетних петлюровцев со Снопковской.

— Ты кто — жид?

— Не, я — латыш.

(Это дядя Нёма, кузен спекулянтки Баси, научил меня пользоваться для камуфляжа двусмысленным окончанием фамилии. Впоследствии буду краснеть, вспоминая эту слабинку).

— Ну тогда скажи «брынза».

На этот раз вернулся домой в целости.

Библейский «шибболет» («поток»), испытанный метод для опознания чужаков, проложил себе русло через тысячелетия. И изобрели его, по иронии судьбы, сами евреи. Разбив ефремлян, древние иудеи поставили заслон для тех из них, кто пытался вернуться в свои земли. Подозрительным предлагали в качестве «пароля» произнести слово «шибболет». Задача была для ефремлян невыполнима, поскольку вместо «ш» у них получалось «с». Провалившегося ожидала казнь. Сегодня «шибболет» («паляниця») взят на вооружение бдительными украинскими тероборонцами для выявления «москальских» диверсантов.

Еврейские родители находились в незавидном положении и перед жестоким выбором: оберегать душевный баланс ребенка устраивающей всех ложью («это обычное хулиганье», «они не заслуживают твоего внимания») или назвать вещи своими именами — «да, ты — отверженный, твоя кожа «черная», одного цвета с их душой, и всю жизнь ты будешь их видеть и слышать, ты должен держаться только своих, чтобы чувствовать себя в безопасности». Из всех опасностей самая неотвратимая — предубеждения. Они убивают больше народу, чем любая война. Что за кошмары должны родиться в голове ребенка, который узнаёт, что у него неправильной формы нос, «косые» глаза, не того цвета кожа! Освободится ли он когда-нибудь от подозрительности и страхов? Какие ростки даст заниженная самооценка? Либо он примет это как должное и возненавидит себя и свою группу, либо латентная ненависть к группе обидчика. Мой друг СН однажды признается мне в детском грехе, который он полвека, стыдясь, носил в себе как страшную тайну. Он приносил в школу портновские ножницы и, отпросившись на уроке, устремлялся в гардероб, находил на вешалке пальто вчерашнего обидчика и отрезал рукав или воротник.