Чтение онлайн

Надо отдать дань справедливости — наказывали меня редко. Родиться еврейским ребенком — уже чрезмерное наказание. Моим друзьям везло меньше. Если отец Алика или Шурика уклонялся от этой функции, ребенок мог заподозрить его в безразличии или в том, что он вовсе и не отец ему.

Если куриный жир почитался за абсолютное благо, то сладости, напротив, строго рационировались. В широченном выдвижном ящике резного буфета, унаследованного от загадочных «прежних хозяев» вместе с квартирой, всегда хранилась гранитная глыба нерасфасованного шоколада — неизвестный несун с кондитерской фабрики снабжал уворованным лакомством весь наш дом. К чаю от самородка откалывался кусок. Глыба сопротивлялась и скрипела под ножом. Обильная коричневая крошка, разлетавшаяся в разные стороны во время этой операции, бережно собиралась для украшения «наполеона», который тетя Маня с большим вдохновением пекла чуть не каждый месяц. Шоколад был вкуснее того, что продавали в магазине, но увлекаться лакомством было нельзя — шоколад вызывает «диатез», то есть, как поясняла бабушка, «нарушение обмена вещей».

Строжайше запрещено было прикасаться к свежим огурцам, ревеню, щавелю, крыжовнику как верным проводникам дизентерии.

Тетя Маня широко практиковала на мне все знания, приобретенные на жилкооповских курсах — помимо курсов кройки и шитья, она посещала занятия по противовоздушной и противохимической обороне, первой медицинской помощи и кучу других. Без дела она не сидела. Самыми действенными средствами считались камфорное масло, ихтиолка, белый стрептоцид, скипидар, алоэ, рыбий жир и, разумеется, «еврейский пенициллин» — куриный бульон с такой концентрацией жира, что через него не мог вырваться на поверхность пар. Наш фамильный герб я представлял в виде вареной курицы, птицы священной и в то же время жертвенной, с ложкой в одной лапе и со шприцем в другой. Но даже если бы мне и удалось изобразить это на бумаге, наша фамильная геральдика была бы далека от совершенства. Вот если бы можно было выгравировать на моем перстне еще и маленький спичечный коробок с выцветшей замусоленной этикеткой, скромное вместилище нескончаемых тайн человеческого бытия… Легкое движение пальца — и наружу вырвется облако бесценных знаний об опасных воспалительных процессах в недоступных недрах наших пищевых трактов. Натолкнувшись в очередной раз на слишком мягкий приговор лечащего врача («Чтоб у нее черти лечились, пусть она мне голову не морочит — даже слепой увидит, что у ребенка глисты»), т. Маня дожимала его настоятельными требованиями повторных анализов по полной программе. «Анализ КА-ЛА» не был медицинским термином, произносимым с понижением голоса, упаси Боже. Мощное, емкое фразеологическое сращение было наполнено дыханием и важным смыслом, как доклад офраченного мажордома с золоченым жезлом во время съезда гостей аристократического бала — ГРАФ И ГРАФИНЯ ДЕ БОВУАР!

Белый фарфоровый горшок никогда не чувствовал себя отверженным. Напротив, в отличие от старшего брата, ворчливого унитаза, помнившего лучшие довоенные времена (ибо унаследован тоже от прежних хозяев), он был привечаем не только в тесной уборной, но и в спальне, и даже в столовой, если того требовали обстоятельства. Его появление на публике не считалось чем-то неприличным или необязательным. И он отплачивал лояльностью, беспорочной службой и не без оснований считал себя скорее всепонимающим другом, нежели гигиеническим приспособлением, скорее научным советником, нежели временным контейнером для вторичного продукта. Его душа была широко открыта, и, несмотря на то, что его собственные гигиенические стандарты были спорны, он не выражал и тени сомнения в том, что его хозяева пахнут розами и лилиями, а после их смерти он, подобно Святому Граалю, будет взят вместе с ними на небо.

Но вернемся к нашей Синей птице, несущей золотые яйца. Культ курицы нашел свое отражение даже в моем домашнем прозвище — «Фертл оф» — «четвертушка цыпленка» в переводе с идиша — намек на мою тщедушность и физическую слабость.

С курицей был связан и обязательный застольный ритуал переламывания куриной ключицы. Тот, кому при дележке курицы попадалась ключица, — счастливчик. Вилкообразная косточка обсасывалась, и один конец предлагался соседу по столу. Загадав желание, обладатель переламывал косточку. Поверие тоже использовалось в моей кормежке в качестве дополнительного стимула. Не мытьем — так катаньем.

Надо ли говорить, что дежурным блюдом были парные куриные тефтели (тюфтели в тетиной огласовке). Я ни минуты не сомневался, что курицы несут их в таком виде вместе с яйцами.

Много лет спустя, в Америке я услышал притчу о сердобольной еврейской женщине, которая купила двух живых курочек. Дома она обнаружила, что одна из них больна. Что же сделала эта женщина? А то, что сделала бы на ее месте любая нормальная еврейская мама. Она зарезала здоровую курицу, сварила бульон и накормила им хворую.

Эта драматическая история страдает одной слабостью, которая может исказить портрет тетушки. Тетя Маня скорей не заметила бы солнечного затмения, чем недобросовестность рыночной торговки. Надуть ее, подсунуть недоброкачественный товар, когда речь идет о здоровье ребенка, — нет-нет, вы ее просто не за ту принимаете. По рынку она ходила неторопливо, переругиваясь по-украински с бабками, которые, по ее убеждению, только и норовили подменить сметану ряженкой, а цыплят каплунами.

Покупка курицы была целым ритуалом. В эти минуты тетя Маня походила на патологоанатома и скульптора одновременно. Сперва она долго созерцала товар, меняя дистанцию и ракурс, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую, как бы приспосабливаясь к освещенности объекта. Вторая и главная стадия изучения — пальпирование тела. Она осторожно надавливала пальцами то здесь, то там. Особенно важно — ТАМ. Затем она повторяла манипуляцию, но, уже обхватив курицу другой рукой, словно это кусок глины, которому вот-вот предстоит превратиться в амфору. Лицо обретало выражение снисходительной брезгливости — это для торговки — дескать, «только из жалости к тебе я, может быть, куплю эту дохлятину, но ею не соблазнится даже моя кошка». Если торговку не удалось полностью деморализовать на этой стадии, борьба продолжается. Хозяйке курицы предстоит ознакомиться с выводами судебно-медицинской экспертизы, согласно которым смерть бедной птицы наступила задолго до того, как она вылупилась из яйца. И, наконец, консилиум, если в момент торговли у прилавка оказываются другие заинтересованные лица:

— Ну, что вы скажете? Даже в блокаду люди питались лучше. Я вам скажу, что на Краковском рынке продукты таки лучше.

Сбив таким образом цену, тетя Маня заталкивала курицу в кошелку и продолжала рейд вглубь базара. Через минуту разыгрывался новый этюд, на сей раз у бидона со сметаной. Она молча подставляла торговке руку, та капала сметаной на тыльную сторону ладони, тетя Маня слизывала пробу и, очень естественно сморщив нос, небрежно, как бы между прочим, интересовалась:

— И сколько вы просите за вашу ряженку?

В овощном ряду, хрустнув малосольным огурчиком:

— Ой, горчит. Шо вы туда набухали?

— Якистни огирочки. Тильки учора насолила.

— Вчера засолили? — недоверчивый взгляд с прищуром.

— Так, пани.

— Ни, бабцю, вы мени в очи дивыться. Ось тут. — И по-старообрядчески двумя перстами показывала, куда смотреть надо.

Вечером, поднося дяде Яше горячий обед, тетя Маня с гордостью рапортовала:

— Да, таких продуктов, как на нашем рынке, нигде нет.

В запрете были не только нездоровая пища и алкоголь. Домашняя религия запрещала лень, ложь, грубость в любой форме. Последний запрет не распространялся на проклятия, потому что проклятие — не ругательство, а антиблагословение, указание болячкам, на чью голову падать. Еврейское суеверие предполагало, что даже простое упоминание в доме болезни — равносильно приглашению ангела смерти на чашку чая. А как же проклятия? Без холеры, чумы и лихорадки, призываемых на непутевые головы участкового милиционера и стукачки-соседки, они превратятся в злобное зубоскрежетание.

Особый шарм тете Мане придавали поговорки с оговорками, случайные инверсии и прочие идиоматические шалости. Желая кому-то легкого перелета и мягкой посадки, она ничтоже сумняшеся произносила: «Ну, пусть тебе будет пухом». За праздничным столом она пыталась утихомирить развеселившихся гостей и вставить короткий вопрос, чтобы выяснить, можно ли подавать сладкое: «Тише, тише, кот на мыши!».

Семейные болезни от посторонних не скрывались. Напротив, на борьбу с ними тетя Маня готова была призвать не только смертных, но и всех чертей. Широкие познания тети Мани в области народной медицины признавались безоговорочно всеми соседями и друзьями. Она охотно давала рекомендации всем, кто в них нуждался:

— Суньте ему два пальца в рот… Выжмите лимон… Положите на живот вниз головой… Оттяните ей язык… Попробуйте горчичную ванночку… Лучше всего — клизму с содой…

В градуснике тетя Маня не нуждалась — она прикладывалась губами ко лбу и выносила приговор. Тем не менее, термометр всегда держали наготове. Если ртутный столбик не перепрыгивал роковой отметки, следовало строгое «недодержал», и процедура повторялась с самого начала. При температуре 36,8 меня укладывали в постель и объявляли всеобщую мобилизацию. Слава Богу, мы жили в цивилизованную эпоху, и для суеверия места в нашем доме не было. Никто не помышлял в срочном порядке сменить заболевшему ребенку имя, чтобы сбить с толку ангела смерти. (К этому средству первым в нашей семье прибег я сам много лет спустя).

Тетя Маня с особым пристрастием прислушивалась к моему кашлю.

— Ох, как бухает — э-э-это лё-ё-ёгочный кашель. Завтра же едем в тубдиспансер.

Тетя Маня верила в свои силы. Она держала в памяти десятки препаратов с их дозировками, латинскими названиями ингредиентов и, главное, со всеми противопоказаниями и побочными эффектами. С врачами держалась на равных и не стеснялась давать им не только щедрые гонорары, но и советы. Она небеспристрастно комментировала стиль и методы каждого врача, выносила приговоры («Она у меня увидит подарок, как свои уши»), присуждала поощрительные премии. Врач рос в ее глазах пропорционально числу поставленных домочадцам диагнозов: