Чтение онлайн

ИЗГНАНИЕ ИЗ РАЯ

Половое воспитание шло через пень колоду. Проще говоря, никого эти глупости не волновали. До всего приходилось добираться самому. Родителям и учителям следить за нашей нравственностью — было плевым делом. Фиговый листок наклеивали на две самые чувствительные зоны моего тела — глаза и уши. Он начинал опасно трепыхаться из стороны в сторону во время дружеских застолий, особенно когда в них участвовал дядя Бузя-сапожник. Тетя Маня, трясясь от смеха, скашивала на меня испуганный взгляд и молила:

— Ой, остановите уже его, он же мне ребенка испортит!

Я начинал более пристально прислушиваться, но в этот момент Бузя переходил на идиш, и я оставался ни с чем.

Проблема запретного плода понималась тетей Маней буквально, и настоящие санкции и репрессии распространялись только на те плоды, которые могли вызвать понос. Я и сегодня считаю такой подход здоровым и благоразумным. Никто не морочил мне голову аистами и капустой. Тетя Маня никогда этого не допустила бы: птицы — разносчики заразы, а капуста в доме легализована только в обработанном виде. Где это видано, чтобы ребенка искали в борще или в кадушке с соленьями? Капустная версия происхождения больше занимала тех, кто ее озвучивал, чем меня. Я, как и все нормальные дети, жил завтрашним днем, а не вчерашним. Куда интересней было докапываться, не откуда я вышел, а куда приду.

Телевидение еще не начало свое победное шествие по городам и весям. Секс и насилие прокладывали к нам дорогу другими путями: самые отчаянные сексперты притаскивали в школу порнографические снимки или репродукции со старинных пикантных открыток, купленные старшим братом на барахолке, подсовывали их для обозрения тихоням и отличницам, которые, не успев оправиться от шока, сдавали казанов школьному начальству, за сим начинались репрессии. Учителя не очень задумывались над тем, как научить детей сочетать в жизни удовольствие с человеческим достоинством, пить из источника наслаждений и при этом не загрязнять его. Да и знали ли они об этом? Наверное поэтому память сохранила один-единственный эпизод, довольно поздний, когда в мое сексуальное воспитание свою лепту внесла (хоть и косвенным образом) учительница литературы. В 8 классе, стоя у доски, я рассказывал о том, что было после того, как Павка Корчагин вошел в судомойку. Учительница прервала мой ответ:

— Леня, в твоем возрасте пора было бы знать, что из судомойки можно только выйти.

Вопрос, на мой вкус, был спорным, но я не стал отстаивать свою правоту, тем более, что в классе никто не «въехал» в смысл возражения и не улыбнулся. Учительница рисковала. Если бы ее замечание дошло до директора, ей бы несдобровать.

Накопление сексуального опыта шло стихийно — кому как повезет. Большим везением считались естественные или просверленные дырки и щели в смежных туалетах и душевых. «Взрослые» книжки доступны — было бы желание. Но главный университет — это улица. Однажды мне выпало подлинное счастье. «Прежние хозяева» нашей квартиры в целом неплохо позаботились о нашем удобстве — в квартире было все — от изумительных кафельных печей под потолок до бронзовых дверных ручек и сколоченных на века цветочных ящиков на балконе. Единственное, чего я не мог им простить, так это отсутствие басовитого тиканья напольных, ну на худой конец настенных часов с золотым маятником. Такие часы были и у дяди Наума-трикотажника, и у дяди Бузи-сапожника, и у дяди Бори-часовщика. А еще квартира была без ванны. Поэтому купаться мы ходили к тете Жене и дяде Науму Побережским на Кутузова. Здесь меня ожидало двойное удовольствие — в ожидании своей очереди я мог вдоволь погарцевать на коне-качалке с настоящими хвостом и гривой из конского волоса, бешеными глазами и оскаленными зубами, к которым я предпочитал не прикасаться. На всякий случай. До сих пор не понимаю, почему это произведение искусства досталось от поляков Побережским, у которых не было маленьких детей, а не нам. В один прекрасный день (да будет он благословен в веках!) ритуал был нарушен ремонтом их квартиры. После долгих колебаний («фу-у-у, там же можно самую страшную заразу подцепить») тетя Маня объявила мне, что мы идем… в баню. До тех пор «баня» была мягким ругательством и меньше всего ассоциировалась с местом, где люди смывают недельную грязь. Когда на кого-то в доме сердились, то посылали «в баню» или грозили «устроить баню». Но ходить добровольно в баню!.. Мыться рядом с чужими людьми в этом рассаднике антисанитарии!.. Так распахнулись передо мной настежь «тайные врата небес, и вода в кувшинах стала слаще». Тетя Маня все еще считала меня несмышленышем и не очень задумывалась над последствиями. Главное — чтобы ребенок был чистым. Я никогда еще за все семь долгих лет моей жизни не мылся с таким наслаждением, максимально затягивая процесс. Сколько открытий! Сколько впечатлений! Бедная, наивная тетушка. Разве могла она догадаться, что завтра в школе я стану героем дня? Что с этого момента я буду с брезгливостью и высокомерием отклонять подрумяненную фотопорнуху как жалкий суррогат подлинного Знания? Я молил Бога, чтобы ремонт на Кутузова продлился как можно дольше, и не мог дождаться следующего воскресенья. И наконец, дождался.

— Ну, хватит спать, Фертлоф! Завтрак на столе. А потом пойдем с тобой в баню. — Услышал я сквозь сон голос… дяди Яши. Так меня изгнали из рая, вернее, из его лучшей половины.

ВСЕ ПОДСУДНО

Праведный гнев Усовой я вызывал лишь моими бесконечными опозданиями. Не было испытания более невыносимого, чем просыпаться в предрассветные часы. Даже сейчас я готов отдать полжизни за лишние полчаса утреннего сна. В школу я прибегал уже после звонка. По реакции Усовой на мое появление класс безошибочно угадывал ее настроение.

Проступки, за которые на нас рушились наказания, не вместить ни в один уголовный кодекс, в то время как разнообразием наказаний не баловали. Их было не больше, чем египетских казней. Самое страшное преступление — размалевывание учебников. Основоположников я невзлюбил за то, что им нечего было пририсовывать — все и так носили или бороду или усы. Или и то и другое. Правда, можно было пририсовать Карлу Марксу фашистскую офицерскую фуражку или Ворошилову фашистскую (а то какую же?) каску. Мы не портили учебники — мы дописывали историю. А заодно создавали некую субкультуру, уводящую тоскливые догмы в зону туманного, но веселого хаоса. Родители почему-то били за это смертным боем. Но все остальные портреты я вдохновенно разрисовывал, не считаясь с авторитетами и законами эстетики. Галина Николаевна регулярно отбирала размалеванные учебники и требовала, чтобы к следующему уроку были куплены новые — наказание не столько для нас, сколько для родителей — учебники входили в список дефицитных товаров.

Естественной альтернативой «оформительскому» ремеслу была резьба по дереву. Каждый учебный год мы принаряженные входили в класс, задыхаясь от масляной краски, которой только что покрыли видавшие виды парты. Их «освежали», чтобы закрыть наскальные росписи прошлогодней цивилизации. Но искусство остановить невозможно. Уже через неделю рядом с проступившими силуэтами школьного палеолита возникали новые свежие петрографы, по которым без помощи радиоуглеродного анализа можно было определить, где живописец провел лето и что нового он узнал о первичных половых признаках. Но не приведи господи, если это заметит учитель, его первый критик.

— Родина тратит миллионы на ваше обучение, а Зубков портит казенное имущество. Зубков, к доске! Если бы ты жил до революции, твои родители уже сидели бы в долговой тюрьме!

И щелчок кнута:

— Завтра с родителями!

Наутро бедолага тащился в школу, подгоняемый подзатыльниками мамаши. Разборы проходили в учительской.

— Смотри в глаза, когда говоришь со старшими, сукин ты сын! Мать день и ночь работает, чтобы тебя, оболтуса, кормить, а ты стенки размалевываешь. — Верещала мамаша «сукиного сына», чтобы угодить учительнице.

Легитимное ответвление этого вандализма — уроки труда, на которых в руки первобытных умельцев вкладывали лобзик, паяльничек, пластилин. Девочкам следовало приносить рваные носки для штопки и деревянные грибы, на которые эти носки насаживали. Раз в год заставляли мастерить бумажные маки для первомайских демонстраций. Я наловчился печь эти произведения искусства не хуже любого кустаря-надомника. Но все остальные усилия, например, выжигание по дереву, должны быть отнесены к уголовно наказуемым деяниям как умышленная порча государственного имущества. В лучшем случае они заканчивались травмами различной степени тяжести. Если бы я вырос фальшивомонетчиком, я делал бы большие деньги — сантиметра на три больше, чем полагается.

Изрядно доставалось и за подсказки. Странным образом, когда спрашивают не тебя, а твоего соседа, ты способен ответить на любой вопрос, и стоит ему запнуться — гуманитарная помощь не заставляет себя ждать. Но когда вызывают тебя — без дружеской помощи не обойтись. Техника подсказок совершенствовалась с каждым днем и не одним поколением.

Все рекорды по наказаниям принадлежали Толику Лущину. Смугловатый, круглолицый Толя, «твердый троечник», рос в семье баптистов. Его отец был казначеем запрещенной баптистской церкви. Никто из нас не знал толком, что это значит, но об этом шептались все — ученики, учителя, родители и даже гардеробщицы. В третьем классе я спросил об этом нашего председателя совета отряда Володю Голубкова.

— Не знаю, но они хуже евреев. — Отчеканил юный пионер. Самого же Толю не приняли в пионеры по этой причине.

(История отомстит: после провозглашения Украиной независимости в моей школе разместится Католическая академия).

Толя был задиристым, но добрым и очень ранимым мальчиком. Однажды на перемене он вызвал меня на дуэль. Сражаться предстояло на ученических ручках с острыми перьями № 86 (другими писать запрещали, чтобы не испортить почерк). Эта загадочная нумерация сохранилась со времен царя Гороха. 86-е перо встречается в воспоминаниях дореволюционных авторов. Вообще перья были важным атрибутом школьной жизни. В уборной мы устраивали игорный дом. Каждую свободную минуту мы собирались в нашем дурно пахнущем казино, выставляли дежурного «на атас» и с головой уходили в азарт. Играли в «пристенок», «жосточку» и другие «босяцкие» игры, но самой захватывающей игрой была игра в «перышки». На этот раз перья должны были превратиться в холодное оружие. Ненавидя в глубине души подобные ристалища, я был вынужден принять вызов — на карте стояла честь. Класс в полном составе визжал и алкал зрелищ и крови. Лущин сделал эффектный выпад. Перо угодило в большой палец левой руки и обломилось. Подоспела скорая помощь в лице Усовой, которая послала Голубкова к завхозу за… кусачками. Усова собственноручно произвела нехитрую хирургическую операцию. Продолговатый шрам по сей день украшает мой палец. А Толе Усова в очередной раз пригрозила исключением из школы. Он заплакал и убежал в коридор. Урок был сорван. Я выдернул руку и, забыв про боль, обливаясь кровью, побежал следом. Толя стоял у замерзшего окна и всхлипывал.