Чтение онлайн

Дмитрий Васильевич Павлов был легендарной фигурой. Только благодаря его энергии и уму удалось спасти большую часть жителей блокадного Ленинграда. Это он был архитектором «дороги жизни», проложенной через Ладожское озеро. До войны Павлов был наркомом торговли РСФСР. А в ГУПСКА, особенно, на первой стадии войны, Павлов боялся только одного — как бы не потерять разум под натиском падающих на его стол донесений сходного содержания: продовольствия в такой-то дивизии осталось на три дня, солдаты голодают, вражеским огнем уничтожено столько-то походных кухонь, эшелоны с кодовыми номерами 97 (продовольствие) не дошли до цели и т. п. А теперь, когда дела на фронте, наконец, сдвинулись с мертвой точки, вот новая головная боль. Правительство Украины бомбардирует телеграммами ГКО, предупреждая об угрозе голода на освобожденных территориях — некому жать и обмолачивать скирды.

— Вы очень удивитесь, Иван Степанович, цели нашего приезда. — Невесело начал Микоян. — Но населению нужен хлеб. Можете ли вы силами частей помочь убрать хлеб без ущерба для боевых действий?

— Как бы трудно нам ни было, но хлеб убрать надо. — Ответил Конев и вопросительно посмотрел на Вострухова. — Владимир Иванович, сколько вам нужно времени, чтобы подготовить детальный план уборки и вывоза в вашей зоне?

Вострухов подозвал помощника:

— Товарищ капитан, прошу вас через час составить список автотранспорта и тракторов, не задействованных непосредственно в боевых операциях.

Когда Махлис вышел, начтыла охарактеризовал его присутствующим как эталон исполнительности, надежности и разумной инициативы.

— Таких людей надо продвигать, они на улице не валяются, — заметил Павлов.

31 мая 1944, вскоре после завершения Уманско-Ботошанской операции, в результате которой войска Конева первыми пересекли западную границу СССР и вошли в Румынию, Вострухов вызвал майора Махлиса.

— Слушай, Семен Аркадьевич, у меня две новости — хорошая для тебя и плохая для меня. Вот первая. — Сказал он, протягивая майору лист бумаги:

«Тов. Махлис, работая в течение года офицером связи, проявил себя как толковый, дисциплинированный офицер. Все порученные задания выполняет аккуратно и в срок. Хорошо разбирается в оперативной обстановке по движению и обеспечению транспортов, следующих фронту, а также хорошо выполняет все поручаемые задания, не считаясь со временем и трудностями.

В работе проявляет исключительную энергию… По своей способности и общему развитию решения по оперативным заданиям принимает быстро и правильно. Политически развитый офицер.

Тов. Махлис заслуживает награждения правительственной наградой — орденом «Красная Звезда».

— А вот «плохая» — телеграмма от Дмитрия Васильевича. Он затребовал тебя в минобороны. Такое у него хобби — ездить по фронтам и высматривать отличившиеся кадры. Перехвалил я тебя, Семен. Я уже ответил согласием. Так что поздравляю.

— Служу Советскому Союзу.

* * *

С этого момента Павлов стал главной опорой Семена. В качестве помощника Упродснаба генерала Павлова отец сопровождал его в поездках в освобожденные Прагу и Будапешт весной 1945 г. Эти поездки были связаны с продовольственной помощью освобожденным странам Восточной Европы. Вместе и на гражданку вышли в 1946 году. Когда Павлов стал министром рыбной промышленности, он назначил отца управляющим делами министерства. Весь Дальний Восток исколесили вместе в правительственном вагоне, летали в Пхеньян, Порт-Артур. Не без гордости будет Семен всю жизнь вспоминать спецзадания, выполненные по письменным полномочиям, подписанным Микояном, Ждановым и даже Берия. Однажды во время самостоятельной командировки во Владивосток к его самолету прикатили непредусмотренный груз с просьбой передать Павлову «образцы продукции» — 50 кг меда, три ящика консервов и два отреза (служащие министерства носили красивую морскую форму). Мудрый Павлов по возвращении его помощника распорядился мед передать детскому саду, а консервы заприходовать на холодильнике № 3. Как в воду глядел. Во Владивостоке в те дни работала комиссия партийного контроля, которая наткнулась на отражение этого подарка. Отца вызвали в ЦК для объяснений.

Портрет отца

В 1959 году отец (тоже не без помощи Дмитрия Васильевича) служил управляющим республиканской конторой легкой промышленности на Солянке. По стране шли хрущевские процессы «теневиков». В газетах время от времени мелькали сообщения о смертных приговорах. Многие фабрики в стране получали сырье от отцовского управления. И везде гнали левую продукцию. В Воронеже арестовали группу дельцов, которых уличили в получении сырья сверх нормы. На некоторых накладных стояла подпись отца. Семену страх был неведом. Помню, как он стоял у окна, курил «Герцеговину флор» и успокаивал мать: «меня не тронут, я — номенклатурный работник». Тронули. В качестве «доказанной» взятки фигурировал портрет маслом, талантливо скопированный с фотографии отца неизвестным грузинским художником и подаренный ему в качестве благодарности за какую-то деловую услугу кутаисским предпринимателем Мулей Свердловым. Вскоре явились с обыском. Отца арестовали. Конфисковали только то, что нашли по месту прописки — а к тому времени отец с нами уже не жил. Злополучный портрет продолжал висеть в нашей квартире, а по праздникам я из озорства вывешивал его за окно, где он выгодно выделялся на фоне других портретов (но подешевле) — членов Политбюро. Портрет являл миру новый антропологический тип вождя. Плакаты никто не читал, даже те, кто их писал. Портреты никто не разглядывал — для этого есть Третьяковка. Человек, содержавшийся под следствием в Бутырках, гордо смотрел на прохожих, соперничая за внимание с теми, кто его туда упрятал. Монументальная фига в кармане. Почему-то никто не «возбух», не удивился, не возмутился. Одним портретом больше, одним меньше — кого это волновало? На тюремном свидании я рассказал отцу о проделке. Он просил больше этого не делать: «Ты не знаешь этих бандитов, могут припаять политическое дело и покалечить тебе жизнь» (все равно покалечат). История с уличной галереей, к счастью, сошла с рук. Пройдет еще несколько лет, прежде чем я пойму, что власти не обязаны обладать чувством юмора. Не за то им зарплату платят. Есенин с Мариенгофом в свое время тоже проявляли склонность к шуткам такого рода. И шли они куда дальше в своих мистификациях: в предмайские дни друзья-имажинисты как-то договорились с владельцами магазинов и повыставляли в витринах свои портреты, переименовывали по ночам то Петровку, то Кузнецкий мост в «Улицу имажиниста Есенина». Но тогда находилось место и для шуток. Сам Каменев, потешаясь над выдумкой, журил поэтов, дескать, зря не выбрали для этой цели Камергерский переулок. В наше время рассчитывать на чувство юмора отцов города не приходилось. А бузить хотелось безудержно. Вот и придумалось.

После смерти отца в 2001 г. я стал обладателем этой реликвии. Портрет висит в моей мюнхенской квартире, а я поясняю интересующимся гостям, что отец заплатил за него больше, чем тратил на свои портреты Ротшильд, — тюремным сроком. В момент ареста отцу было 43. Вся жизнь впереди.

Я каждый день проходил по Пушкинской площади под гигантской неоновой рекламой Госстраха и всякий раз вздрагивал, когда это чудовищное словообразование загоралось на фоне темнеющего неба. В отличие от отца, меня чувство безопасности окончательно покинет к девятнадцати годам. К этому времени именно государство станет для меня главным источником страха.

БРАТ. ЗАПАЯННАЯ КОПИЛКА

Брат опережал меня и в погоне за новизной ощущений и по части разнообразия увлечений. Когда квартира освобождалась от эскадрильи авиамоделей, планеров и прочих летающих объектов, их место занимали наушники, микрофоны, радиолампы, детекторные приемники, которые нам на удивление издавали какие-то звуки. Он как угорелый носился по магазинам, терроризируя продавцов диодами и триодами. На смену им шли атрибуты подводной охоты, музыка (скрипка, фортепиано, аккордеон, гобой, кларнет), фотоувеличители или подозрительные реактивы, «Мифы древней Греции», иностранные языки. Некоторые увлечения умирали естественной смертью, уступив место новому. Другие затаивались, чтобы со временем вспыхнуть снова или перерасти в «дело жизни». Все эти забавы вскоре были вытеснены пристрастием к истории и большой авиации.

После окончательного переезда в Москву мне было указано на мое место — место младшего брата. Володя не церемонился, когда можно было решать спорные вопросы с позиции силы. Деваться было некуда — минимальную разницу в возрасте (год, месяц и день) брат компенсировал бесспорным физическим превосходством. Но параллельно шла и притирка — я все-таки был пришельцем, чужаком. Все, что мне оставалось, — это учиться строить заборы и держать безопасную дистанцию. Эта дистанция увеличивалась с каждым годом, а к 29 годам между нами уже раскинется Атлантический океан.

Родители не очень интересовались выявлением способностей детей или их спецподготовкой к большой жизни. Ценности распределялись по минималистской схеме — накормить и спать уложить. С остальным сами разберутся.

— До сих пор не могу понять, как это вы не выросли уголовниками или шулерами. — Скажет мама на излете ее жизни.

Родители рассуждали просто — чем бы дитя не тешилось, лишь бы не воровало, не пьянствовало, не шлендрало по чужим подворотням. Отец по первому требованию отстегивал рублики, если они предназначались «на дело» — фотохимикаты, авиамодели, нотные тетради, подводные маски с ластами.

Вова слыл вундеркиндом. Губастый, обидчивый, щедро одаренный природой цепкой памятью, он выгодно выделялся в семье и охотно демонстрировал свои исключительные способности. К сожалению, разрыв между его талантами и амбициями был слишком велик не в пользу амбиций. Его интересы росли не столько ввысь, сколько вширь и поэтому сдерживали КПД. Он научился читать до того, как научился ходить. Семейная легенда гласит, что когда в квартиру кто-нибудь заходил, трехлетний Вова демонстративно переворачивал вверх ногами газету и приступал к чтению вслух. Родители приходили в тихий восторг, а гости — в ужас. Он знал цену своим способностям и не очень скромничал. Это не вызывало во мне ревности. Во-первых, я чувствовал себя в доме инопланетянином и не был вправе претендовать на немедленное признание моих скрытых, но несомненных «дарований». Во-вторых, надо быть слепцом, чтобы усомниться в его незаурядности. Учился играючи. Открывал книгу, вооружался куском черного хлеба и «исчезал». Ни посторонние звуки, ни ссоры между родителями не могли помешать ему заниматься любимым делом. Экзамены были для него чем-то вроде спортивного праздника. Он учился ради экзаменов, накануне был спокоен, полагая, что волноваться должен не он, а экзаменатор. Занижение оценки воспринимал как личное оскорбление.