Чтение онлайн

Некая вдова старого большевика и «закадычного друга Ленина» уверяла, что сама нисколько не жаждет мирских благ, но готова служить науке. Просит выделить ей в институте под лабораторию скромную комнату «с водопроводом» и газовой горелкой. Она готова принести на алтарь науки все свои знания и навыки по изготовлению целительного настоя из особых грибов для микроклизм. Ее средство гарантировало 100-процентный эффект при лечении злокачественных опухолей в районе малого таза. Однажды почтальон приволок неподъемную коробку, проделавшую долгий путь из алтайской деревни. Сегодня к таким посылкам от незнакомых отправителей вызывают наряд инженерно-саперной службы. Но дело было до наступления эпохи ассиметричных войн, и коробку принародно вскрыли. В ней оказалась трехлитровая банка с водой. В сопроводительной открытке каллиграфическим почерком:

«Лекарство передается в дар медикам для пропитки компрессов, которые следует прикладывать к пораженным участкам кожи. Компрессы абсорбируют пораженные клетки, не нанося вреда здоровым».

ТОЧКА РОСЫ

Моя медицинская карьера оборвалась столь же неожиданно, как и началась.

Во время ночного дежурства в операторской зазвонил телефон:

— Вы что там, уснули?

От истошного ора стрелки на приборах заплясали твист. Звонил дежурный врач, напуганный резким падением давления в операционной. Мои приборы ничего такого не зафиксировали и продолжали мирно колебаться в дозволенной амплитуде. Явившись на место происшествия, я убедился в том, что врач паниковал не зря. Датчики действительно зашкаливали. Объяснить феномен я не мог и наутро написал беспомощную объяснительную Любе Ивановой и Хафиди. Люба меня пожурила и успокоила — дескать, с советскими приборами такое бывает. Посоветовала чаще совершать обходы «чистых» помещений.

Через неделю — новая тревога: влажность на красной черте! И опять в мое дежурство.

Следующей ночью… Я как раз дочитывал «Батрахомиомахию», готовясь к зачету по античной литературе, когда

«Вдруг появились создания странные: кривоклешневы,

В латы закованы, винтообразны, с походкой кривою,

Рот словно ножницы, кожа — как кости, а плечи лоснятся,

Станом искривлены, спины горбаты, глядят из-под груди,

Рук у них нет, зато восьмеро ног, и к тому двуголовы…»

Делегация, ведомая главврачом отделения, не обнаружив в операторской явных доказательств моей причастности к аномальным колебаниям температуры, в задумчивости удалилась. Дежурный инженер перед отступлением заинтересованно, но с брезгливостью прикоснулся к стопке книг:

— Евре-пид. Тоже из ваших?

Наутро вызывает Хафиди.

— Слушай, студент, хочу предостеречь тебя от бо-ольших неприятностей. Три ЧП и все в твое дежурство. Мне приказали подготовить материалы для передачи в прокуратуру. Только из уважения к твоему отцу я хочу тебе помочь. Поэтому пиши заявление об уходе.

Пару лет спустя на вечеринке у Индицкого неожиданно сталкиваюсь с Любой Ивановой. Слегка похорошела, слегка похудела, слегка развелась. В конце веселья сдуру предлагаю проводить ее до дома.

— Ну вот, давно бы так. — Решительно произнесла она. — А то целочку из себя строил.

— В каком смысле?

— Забыл, как я звала тебя в театр со мной пойти? На «Доброго человека» на Таганке? Даже смену тогда тебе переставила, чтобы дату подгадать? Ух, и разозлилась я тогда на тебя.

— Так ты, как бы, глубоко замужем тогда была.

— Ну да, а теперь сжалился над бедной матерью-одиночкой? Ну ладно, я больше не сержусь. Поехали, но только к тебе — ко мне сегодня нельзя.

По дороге к метро под трескотню спутницы я судорожно обдумывал положение, в которое попал. На платформе Люба прижалась ко мне полновесной грудью:

— Слушай, пообещай, что не станешь мстить, — я должна признаться тебе в грехе.

Пообещал. С кем не бывает.

— Помнишь историю с твоим увольнением?

— Ну? А ты-то причем? Сам виноват — не зная броду, не суйся в воду. Ты не могла мне помочь.

— Дурак, я не о том. Понимаешь, это я, уходя домой, нужные крантики подкручивала. Чтобы выжить тебя из клиники. Злая была на тебя. И так перед тобой задницей вертела, и эдак. А ты…

Подходил поезд. Я почему-то представил, как Любка вдруг обеими ногами по-аннакаренински заскользила по платформе, плавно отдаляясь от меня навстречу слепящим фарам. «И в то же мгновение она ужаснулась тому, что делала. «Где я? Что я делаю? Зачем?» Она хотела подняться, откинуться; но что-то огромное, неумолимое толкнуло ее в голову и потащило за спину. «Господи, прости мне все!» — проговорила она, чувствуя невозможность борьбы».

— Ты чего? — удивленно произнесла Любка, отдирая от пушистого воротника мои руки.

— Не бойся, убивать не стану — ты же взяла с меня обещание.

Брезгливо оттолкнув вредительницу, я зашагал к противоположной платформе. Добрый я был в молодости.

ВНЕШТАТНИК — СУЩЕСТВИТЕЛЬНОЕ ОДУШЕВЛЕННОЕ

Кривая «ленинская» коза, на которой я, с помощью Деготя, въехал в журналистику, давно отбросила копыта. Правда, мне предстоит осчастливить человечество еще двумя опусами на вечнозеленую тему. Статьи о личной библиотеке Ленина и музее завода Михельсона, того самого, где «вражеская пуля» едва не оборвала жизнь вождя, мне заказала «Московская правда». За эту продукцию неплохо платили, манипулировать штампами было скучно, но легко. Тексты были сухими — шаг вправо, шаг влево — расстрел без предупреждения. К журналистике, как я ее себе тогда представлял, это имело отдаленное отношение, поэтому я стеснялся показывать свою газетную стряпню друзьям. Мне уже было известно, что историческая правда — понятие условное, синоним гостайны. Я еще не отбросил в полной мере «виды» на журналистскую карьеру, не пытался что-то доказывать редакторам и работал на «портфолио».

О журналистском ремесле я знал немного. Главная забота — не ляпнуть лишнего. Все должно быть выверено, чтобы комар носа… Этот навык через годы сослужит мне добрую службу, ибо тупоносые комары долго еще не оставят меня в покое. Профессиональными контактами обзаводился в процессе. От них усвоил только рабочую установку:

Гонорар — не гоноррея,

Получай его скорее.

Просто зайти в редакцию крупной газеты или на радио было невозможно. Охранники, милиционеры, бюро пропусков обслуживали лишь тех посетителей, у которых имелась предварительная договоренность с редактором или начальником отдела. При этом пригласивший должен был спуститься ко входу, лично оформить для тебя пропуск и провести. В конце визита он же подписывал пропуск на выход. Кому в охотку тратить свое время на ходоков? Я просто объявлял в бюро пропусков, что иду в отдел кадров по объявлению. Выписав на листок данные из моего паспорта, начальник кадров быстро терял ко мне интерес, рассказывал мне о том, что вот-вот грянут сокращения, что свободных мест в редакциях «нет и неизвестно». Если же я приходил подготовленным, то есть интересовался местом, на которое, по моим сведениям, уже давно ищут человека, или ссылался на объявление, вывешенное у входа в редакцию, то в ответ узнавал, какой у него сегодня перегруженный день — партсобрание, летучка и коллегия. В этих случаях кадровик предлагал зайти завтра, а еще лучше в четверг, чтобы он мог переговорить с кем надо. Когда закрывалась за мной дверь, он звонил, кому надо, и кто надо отвечал: не надо. Но я исправно приходил в назначенное мне время, чтобы выслушать отказ, за которым обязательно последует отеческий совет:

— А почему бы вам не писать для нас внештатно? Проявите себя, глядишь, и место какое подвернется. (Шутишь, дядя, для меня здесь уже ничего не обломится. Вижу по твоей физиономии. Вон как глазки-то прячешь, все на телефон косишься в надежде, что зазвонит и освободит тебя от назойливого просителя).

Но дудки. Телефоны звонят, а я терпеливо жду своей паузы. Как приблудный кот, слежу за движением губ хозяина. Но главное ты уже сказал. Неужели ты и вправду принимал меня за наивного бедолагу, который верит, что его сегодня в штат зачислят? Нет-нет, теперь ты сам снимешь телефонную трубку, наберешь четырехзначный номер и представишь меня заведующему отделом информации (коммунального хозяйства, культуры, театральной жизни), наговоришь обо мне кучу лестных слов, лишь бы поскорей от меня избавиться и нырнуть в сейф за коньячком. Зав тебе тоже никогда ни в чем не откажет — он же понимает твое положение), но сегодня у него нет времени (коллегия, летучка, партсобрание), поэтому он с удовольствием перепоручит первый разговор с новым внештатником редактору Тютькину, у которого есть время, есть письменный стол и скромная зарплата и который с удовольствием прервет свою неблагодарную работу на полчаса, чтобы услышать от нового человека свежий анекдот. И вот я уже гуляю по коридорам заведения, разглядываю таблички на дверях, жую бутерброд в буфете для людей первого сорта, запиваю его жигулевским пивом, которое в магазинах давно вывелось. Так попал я в «Комсомолку», АПН, «Известия», «Литературку», «Московскую правду».

Внештатная журналистика — это как внематочная беременность: следствие генетических аномалий, сопровождаемое симптомом «ваньки-встаньки» (как ни вертись, ты все равно никто и звать тебя никак). Регулярно выполняя задания редакции, приходилось ловчить. Отношение к внештатникам («фрилансеры» еще были не в ходу) высокомерное. Даже приехав с готовым заказом, в редакцию не всегда проникнешь. Звонить снизу бесполезно — редактор то сдает номер, то приболел. И день потерян. Ловить его надо прямо у рабочего стола тепленьким, чтобы не отвертелся от разговора. Вот и заводишь второстепенные, но ох какие важные контакты… Особенно хлебнул я хлопот, прорываясь в здание АПН на Пушкинской площади. Я протоптал свою тропу, по которой пробирался в редакторские кабинеты. Метод не ронял моего достоинства и был достаточно эффективен. Через дорогу от АПН находилась (и по сей день находится) районная библиотека им. Чехова, где я провел свои школьные годы. Я оставлял пальто и портфель в библиотеке на вешалке и в лютый мороз несся к парадному подъезду Агентства, небрежно зажав в руке дюжину исписанных листов бумаги, которые придавали мне деловой и ответственный вид. Покрутившись перед дежурившими внутри ментами-охранниками, изобразив на лице независимую мину (это мне особенно хорошо удавалось и в последующей жизни), дескать, вот я голый выскочил из своего кабинета, бросив все дела, чтобы отдать на переделку рукопись какому-то вшивому академику, а он, гнида, заставляет себя ждать. Покрутившись, я, чертыхаясь, «возвращался к себе». Иногда, если я замечал тень сомнения на лице сержанта, я не давал ему опомниться: