Чтение онлайн

А мемуары Деготя-отца, несмотря на характерное для ностальгирующих по подпольной романтике революционеров злоупотребление деталями, оказались действительно занимательным чтением. Чего стоят, например, откровения из первых рук о революционном опыте легендарного налетчика Мишки Япончика! До всей правды жизни даже Бабель не дотягивал. После серии успешных налетов (публичный дом Азенберга, тюрьма, гостиница «Лондонская») Япончик решил, что пришло время заявить о себе как о полководце, командующем не только жульем, но и солдатами революции. В апреле 1919, когда красные завладели Одессой, он предложил им свои услуги и попросил выделить для своей банды 2000 штыков. Большевики встревожились. Во-первых, неловко было выступать под одними знаменами с бандитней и анархистами. Во-вторых, а что если те разочаруются в новой власти и повернут штыки против нее? Но Мишка напомнил товарищам, что до революции его сослали на каторгу за убийство нескольких полицейских и филеров, а грабил он только княгинь и офицеров. Большевиков, естественно, этот аргумент убедил (термин «социально близкие» еще не родился, но прецедент появился). Оставалось придумать, как интегрировать его пацанов в революционную структуру, не потеряв лица. Всю Мишкину банду, по предложению Деготя, оптом приняли в «профсоюз безработных», Совет которого был сколочен еще во время оккупации Одессы войсками Антанты.

Что касается их лояльности, то кто не рискует, тот не берет Перекопы. К тому же за него держал мазу сам Григорий Иванович Котовский. Даже распустили слух по городу, что Мишка состоит секретарем одесского ЧК. Короткая карьера свежеиспеченного красного командира началась с опереточного парада. Япончик на белом коне с серебряной саблей и красным знаменем театрально гарцевал во главе полка своего имени, навербованного исключительно из воров. Лошадей и винтовки предоставил революционный комитет, а обмундирование — сплошь «трофейное». Мелькали бургундские вензеля и красная выпушка на румынских погонах, надраенные пуговицы с британской короной на греческих кителях, итальянские офицерские сабли, белые матросские гетры, красные фески, канотье, цилиндры, буденовки и котелки. Но после первой же встречи с противником — то ли с петлюровцами, то ли с атаманом Григорьевым — вся камарилья в панике бежала, захватывая по дороге все, что могло передвигаться быстрей их, — от подвод до бронепоездов. Вскоре они снова появились в Одессе. Пошли грабежи, убийства, беспорядочная стрельба, наводившая ужас на население. А Мишку ждал бесславный конец — он был хладнокровно расстрелян военным комиссаром Урсуловым, наплевавшим на всенародную Мишкину славу и литературное бессмертие.

— Ты понимаешь, что ты поймал бога за бороду? Тебе никогда не придется больше унижаться и думать о куске хлеба. — Радовался Деготь, когда вышел номер «Комсомолки» с моим опусом под заголовком «За ним охотились 19 контрразведок». А сколько их тогда было, кто-нибудь знает, кроме Дона Аминадо?

В земле ворочалися предки,

А над землей был стон и звон.

И сорок две контрразведки

Венчали Новый Вавилон.

— У меня не было отца-революционера. — Вяло сопротивлялся я доводам старшего товарища. — И я не хочу всю жизнь заниматься прославлением отцов вашей революции. Все, что мне надо, — это накопить папку с публикациями. (По новым правилам, для поступления на журфак требовались публикации или двухлетний стаж редакционной службы).

Время стыдиться этой «публицистики» еще не пришло. Я с легкостью оправдывал сомнительные средства высокой целью.

Зато Деготь подсовывал мне запрещенную литературу — от Роже Гароди до свежих номеров западных журналов, с упоением переводил мне с французского подписи к карикатурам и политические анекдоты.

При встречах он вел себя так, словно за нами гнались с ищейками. Деготь выбирал для наших прогулок самые мрачные проходные дворы и самые пустынные станции метро. Стоило в радиусе 20 метров появиться убогой старушонке, как Володя резко менял тему разговора с повышением голоса, с наигранным интересом начинал рассматривать камушки в мозаичных глазах метрополитеновской колхозницы или выразительно откашливаться и сморкаться, смешно фыркать, предупреждая меня тем самым о надвигающейся «опасности». Одутловатый, с веселым, но настороженным взглядом, он походил на агента империалистических разведок больше, чем все известные мне антисоветчики, вместе взятые.

Он всегда опаздывал. Прихрамывая на больную ногу, закованную в ортопедический башмак, с широкой извиняющейся улыбкой он скатывался с эскалатора, высвобождал и нелепо выбрасывал для объятия одну руку — другой он стискивал сверток, портфель или авоську. Его неуклюжесть забавляла — если бы он носил бороду, она не вылезала бы из борща.

Однажды он увлек меня в конец платформы на последнюю скамейку и, предвкушая мой восторг, вытащил из авоськи свернутую в трубочку «Правду».

— Вы что, решили провести среди меня политинформацию? — поспешил я с издевкой.

— Да подожди ты шутить, разверни.

«Правда» оказалась камуфляжем свежего номера «Пари Матч». А там — на целый разворот коллаж из… голых задниц — штук 80. Я из вежливости улыбнулся, а Деготь огорчился, не обнаружив ожидаемой реакции.

— Да ты присмотрись, голова садовая, это же настоящее искусство. Я никогда не думал, что у каждой жопы свое лицо. — Он был так захвачен открытием, что не заметил стоявшего в двух метрах пассажира. Покрывшись испариной, он суетливо захлопнул журнал. Теперь с обложки на нас смотрели улыбающиеся друг другу Брежнев и Чаушеску.

Деготь презирал всю советскую литературу оптом и в розницу.

— Я агитки не читаю.

Мне было обидно за Евтушенко и Окуджаву.

— А «Бабий Яр»?

— Такая же агитка, только с дешевым пафосом. Вот когда твой Евтушенко опустит свой «Яр» в избирательную урну вместо бюллетеня с собственноручной подписью, вот тогда мы и поговорим.

— А вы бы опустили?

— А я и не претендую на лавры праведника. Мне мое прозрение стоило тоже немало.

Деготь едва сводил концы с концами. На службе его всерьез не принимали, понукали, а за спиной посмеивались. На работу он устроился благодаря протекции Ворошилова, но дослужиться до старшего научного он и не мечтал.

Так и ковылял в своих стоптанных ортопедических башмаках.

Жил он бобылем. После ареста отца делил жилплощадь с матерью Селин Кателла, дочерью видного французского коммуниста. За год до нашего знакомства он застал мать повесившейся. Володя намекал, что это — официальная версия, что на самом деле ее убили по заданию тех партийных вельмож, которые боялись «оттепельных» разоблачений, что она знала о преступлениях комминтерновцев и сталинских соколов больше, чем они сами.

Я был единственным, кому он мог об этих подозрениях рассказать.

Осень 66 года. Деготь с нетерпением ждал моего возвращения из колымской экспедиции. Ему не терпелось пополнить свои впечатления о лагерях Коми моими рассказами. Я раскрыл перед ним чемодан с колымскими трофеями. Володя бережно перебирал полуистлевшие дальстроевские газеты, листочки с письмами зэков, что-то бормотал, перечитывал, разглядывал на свет, поглаживал…

— Храни эти документы, как зеницу ока. — Произнес он, наконец, что-то внятное. — Когда-нибудь историки будут за ними охотиться. Мы с тобой до этого не доживем.

Мне не удалось выполнить этот наказ. Его судьбу решат искоренители в ходе обыска у моего друга Ильи Бурмистровича.

В том же году в моей жизни произошло невероятное событие — появился собственный магнитофон. Проблема с добычей чистых лент для записи была преодолена — я вспомнил о бывшей соседке, которая работала в доме звукозаписи и подрабатывала продажей склеенных остатков магнитофонных лент. В доме зазвучали «собственные» Галич, Высоцкий, Окуджава, Визбор.

О Галиче мы знали мало. Говорили, что это один из уморенных в лагере златоустов. Высоцкого тоже долгое время воспринимали неадекватно. Успехом пользовались в основном его шуточные и сатирические песни. Их глубинный смысл и поэтическая сила проникали в меня по капле, как внутривенное вливание, как ингаляция, нагнетавшая в кровь кислород, нехватка которого угрожала мозгу и сердцу.