Чтение онлайн

Наш брак странно начался и странно закончился. Между этими двумя странностями прошло чуть меньше полугода. Мать Ленки — Раиса Давыдовна — еще до смерти мужа перенесла два инфаркта. Теперь ее и без того непростая жизнь была замкнута на сыне. Гарик Соколик — выдающийся ученый, физик-теоретик. Диссертацию защитил еще до того, как врачи вынесли ему приговор — рассеянный склероз. Теперь он полностью прикован к своему креслу. Друзья и коллеги не забывают его. Они приносят книги и даже устраивают в квартире минисимпозиумы. С трудом артикулируя, он читает им свои «философские сказки». Он пишет «для посвященных господ и дам», ибо постичь аллегорическую глубину его построений и ассоциаций можно только, владея недюжинными познаниями в области теоретической физики, математики, древнегреческой философии и истории. Некоторые из сказок в 1970 году увидят свет благодаря его аспирантам и журналу «Природа». Гарик мечтает увидеть их отдельной книжкой. Рукопись мне удастся переправить в Израиль через голландское посольство. Там же сборник сказок-трактатов и выйдет в свет под названием «Огненный лед» лишь в 1982 году. Об этом позаботятся его друзья, когда его не станет. Но писать уже сейчас становится с каждым днем все труднее. Руки, ноги, глаза ему теперь заменяет Раиса Давыдовна, которая из последних сил пытается продлить жизнь и мобильность гениального сына. Появление в доме отзывчивого зятя несколько вдохновило Раису Давыдовну.

— Леня, вы ведь не откажетесь изредка подвезти на машине меня с Гариком в библиотеку? Он очень страдает от вынужденной изоляции и интеллектуального голода.

— Разумеется, Раиса Давыдовна. Но о какой машине вы говорите? Вы же знаете, что я безлошадный.

— Вот об этом я и хотела с вами поговорить. Понимаете, когда мой муж заболел, мы вынуждены были продать по доверенности нашу волгу моей двоюродной сестре. Теперь я хочу предложить ей отказаться от сделки. Мы готовы вернуть полностью всю сумму, невзирая на амортизацию. Но… Есть одна проблема, которую без вас мне не решить. Мне ужасно стыдно ей это предложить. Неэтично как-то. А вы человек как бы со стороны. Вы сможете деликатно объяснить ей наше бедственное положение. А вдруг она согласится.

— А если не согласится?

— Значит, машина ей нужней, чем нам. Она знает про нашу беду. Но у нее есть своя проблема. Вы просто спросите. И если откажется, не уговаривайте. Я договорюсь с ней о вашей встрече. Записывайте адрес. Ее зовут Екатерина Фердинандовна Светлова.

Раиса Давыдовна испытующе посмотрела на меня.

— Я еще никому не рассказывала об этой семейной тайне, но я вам доверяю… Должна доверять. Насколько мне известно, машиной в основном пользуется ее дочь Наташа. А она — гражданская жена Солженицына. Они сейчас прячут его на своей даче. В этих условиях мы не вправе утяжелять его положение.

Екатерина Фердинандовна жила рядом с Домом Кино. Она встретила меня чаем и бутербродами. Охотно делилась семейными историями: об отце, некогда видном эсере, погибшем в лагере; о первом муже-ополченце, пропавшем без вести, и даже о девере — поэте В. Жаке. Но ни слова о дочери и подпольном зяте. Даже про новорожденного внука — ни звука. Этого требовали инстинкт самосохранения и иерархическая структура самосознания. Реальная, сиюминутная опасность вытесняет все, оставляя лишь тесную нишу в памяти.

Это были не самые легкие дни для Солженицына, обложенного инквизиторами со всех сторон, вынужденного то и дело менять жилье, чтобы обезопасить не столько себя, сколько свои архивы и еще не написанные книги. Красные колеса норовили закатать в асфальт все, что связано с именем писателя. «Сажа из лубянских труб» продолжала кружить в воздухе, покрывая головы прохожих, упорно не желающих замечать смертоносных осадков, зато готовых по первому требованию голосовать за любую резолюцию с осуждением или новым приговором «литературному власовцу».

Я передал просьбу тещи.

— Очень жаль, что вы не привезли Раечку — мы давно не виделись. — Сказала Екатерина Фердинандовна.

— Она очень боялась, что вы неверно истолкуете ее просьбу и велела сказать, что ни в коей мере не настаивает на возвращении.

— Признаюсь вам, что я как раз сама хотела с ней об этом поговорить: у меня подошла очередь на «Жигули».

* * *

Как-то морозной ночью, часу, эдак, во втором, мы с Ленкой возвращались из гостей. Подойдя к дому, она неожиданно предложила подняться сперва к маме, жившей в соседнем с нами подъезде. Несмотря на позднее время, ее желание проведать перед сном старую, больную женщину показалось мне естественным и гуманным проявлением дочерних чувств. В доме все, естественно, спали. Ленка сняла на кухне сапоги, ткнула окоченевшие ноги в калорифер. Отогревшись, она направилась в спальню Раисы Давыдовны, растолкала ее и с интонацией дневального:

— Вставай.

— Что случилось? — перепугалась теща.

— Я замерзла. Сегодня буду спать в твоей постели. Она теплая.

Набросив халат, Раиса Давыдовна, ничуть не удивившись, поволокла в гостиную раскладушку.

Наутро я объявил Ленке, что наш брак завершен.

И теща и Гарик отнеслись к моему решению с полным пониманием. Но с официальным разводом все обстояло не так просто. Мы были уже «в подаче». Раиса Давыдовна умоляла не затевать бракоразводную процедуру до приезда в Израиль. Да и я понимал, что развод может привести к пересмотру нашего заявления, даже если вопрос с получением виз будет решен положительно. Я пообещал, не зная, сколько хлопот и нервотрепки принесет мне в будущем моя покладистость.

С ШИПЯЩИХ НА ГЛАСНЫЕ

— Рабби, почему нам не дозволяется есть свинину?

— Не дозволяется? — изумился святой человек.

— Ну ничего себе! Вуди Аллен

Диссидентство приходит, как половое созревание. Сперва — шушуканье родителей и непереводимые на детский язык анекдоты, потом — подглядывание в замочную скважину недозволенной литературы, первый кризис самооценки. Нечаянно задетая через вискозу школьной формы неокрепшая грудь соседки по парте обжигает не намного больше, чем собственный самиздат на книжной полке. Но от первого прикосновения к запретному зависит твое будущее — погрузишься в неистребимый испуг или испытаешь сладкий поцелуй свободы. Это — вакцинация от страха. Но пока солнце взойдет, роса глаза повыест.

Вперед вырываются акселераты, испытывающие непреодолимую потребность делиться открытиями, экспонировать свою независимость от мнения старших товарищей. Заканчивается все подростковой беременностью, приводом в кабинет к очкастым тетям и дядям, позорным распятием на гинекологическом кресле. Ложатся здравомыслящими, а встают инакомыслящими, инакоговорящими, инакопоющими, инакошутящими, инакоживущими. Какой сумасшедший их агитировал? Какой самоубийца их вербовал? Просто «началось все дело с песенки».

Слово-то какое подлое придумали — «инакомыслие». Даже фонетически услужливо покачивается из стороны в сторону, как коромысло. «Коромыслие» — больше подошло бы.

Кто от «голосов», кто от друзей узнавал: арестовали Синявского и Даниэля, группа интеллигентов подписала протест, какой-то моряк в чьих-то прибрежных водах прыгнул в воду и доплыл до «того берега». Но одно дело знать, другое — самому оказаться на краю жизни, на гэбэшной липучке.

Израиль стал фата-морганой для всех, кто не мог больше дышать этим воздухом, зажимать уши, нос, глаза, лгать и быть оболганным, жить без надежды, без подсвеченных туннелей. Вот и всосала в себя, завертела, перемешала бело-голубая воронка и подпольных сионистов-романтиков, и обреченных диссидентов всех оттенков, людей искусства, уставших сидеть в затхлой бетонной «нише» и не чаявших уже вдохнуть полной грудью, поверивших, что их талант заслуживает лучшего применения, и просто неудачников, не вписавшихся во всеобщую гармонию.

Сионизм означает, что Израиль принадлежит всем евреям независимо от того, проживают они в еврейском государстве или только взирают на Сион как на безопасное убежище, к которому можно прибегнуть в самых тяжелых случаях. Философия «подавантов» вместилась в короткое четверостишье Дон Аминадо, затерявшееся в одной из киевских газет времен гетмана Скоропадского:

Не негодуя, не кляня,

Одно лишь слово! Но простое!

Пусть будет чуден без меня