Чтение онлайн

А попробуйте в России сказать доброе слово о Микки Маусе. Из «патриотической» печати я узнал, что только евреи с их мизантропическими извращениями могли очеловечить презренную тварь, способную скорее разносить чуму, нежели развлекать и воспитывать. А уж сделать из грызуна культурный символ целого народа может только грызуноподобный. Граждане, чего вы ждете? Что еще уготовили эти аспиды для несчастного русского народа? Пауков, змей или, если повезет, белую акулу?

А между тем, мышь ведет свой род от аристократических пращуров, которые и в битвах отличались, и без труда превращались в ухоженных лошадей. А сколько их соплеменников со времен Гофмана отдало жизнь науке? И пришел день, когда без них стали немыслимы высокие технологии.

Но и русская мышка способна не только репку дергать. С этим сегодня справится самый захудалый свеклоуборочный комбайн. Мыши, свившие гнездо в самом укромном уголке Марьиной рощи — Уголке Дурова, — пошли дальше своих соплеменников. Они оказались вовлеченными… в правозащитную деятельность. Вот, как это было.

В коридоре, куда выходила «сцена» «Мышиной железной дороги», к ней подводили группу. Разъезжался занавес, включалось освещение, и экскурсовод заводил актуальную сказку про умных мышек, которым «надоело жить в зимней стране и они решили отправиться на юг». Тут из папье-мышиного туннеля выезжал поезд, набитый грызунами, менялось освещение и ландшафт. Колючие, неприветливые ели превращались в пыльные пальмы. Название страны мышиного исхода в сказке отсутствовало. Наверное, какая-нибудь Норвегия, потому что никто не спрашивал у мышек ни билетов, ни виз. Им даже не надо было заботиться о багаже. Все было буднично и весело. Как в известной басне Лафонтена о мыши, превращенной в девушку. Но в весьма вольном, осовремененном пересказе Виктора Шкловского («Письма не о любви»). Девушке в конце истории вручают «мышиный паспорт», с которым «прописывают во всех странах».

Сбоку от этого ассамбляжа была неприметная дверь, которая вела за кулисы, точнее в вытянутую кишкой каморку шириной — двоим не разойтись. Но и в одиночку там не всякий выдержит. Оказаться внутри без предварительной тренировки — пасть смертью храбрых, потерять сознание на второй минуте от чудовищной, неукротимой вони. В глубине этой мышиной норы — полки для клеток, в которые мышек за хвостики вернут по возвращении на родину. И проделает эту нехитрую операцию еврейский юноша Лева Модель, которого я окрестил «мышинистом».

Лева тоже был «трудоустроен» на свою должность. Но не папой, как я, а милицией, и трудился под ее гласным надзором. Мне однажды выпала честь откачивать молодого лейтенанта, которому поручили навестить в порядке надзора подопечного на рабочем месте. Он возник в «кишке» в самое неподходящее время — когда Лева проставлял свою подпись на моем письме в защиту еврейского активиста Валерия Кукуя, осужденного в Свердловске. Глотнув испарения мышиного помета, лейтенант медленно поднял руку к голове, словно отдавая честь, и начал стекать по стене. Я едва успел подхватить его и дотащить до единственной табуретки. Лева протянул ему чашку с водой. Придя в себя, лейтенант глупо улыбнулся, потом, снова посерьезнев, внятно произнес «крысы» и выскочил наружу.

— Лабораторный эксперимент на животных дает замечательные результаты. — Сказал я. — Но с клиническими испытаниями мы, кажется, поторопились.

— Даже власти не выдерживают атмосферы, в которой мы живем. — Задумчиво констатировал Лева.

Перед началом каждой экскурсии Лева виртуозно ловил мышек за хвосты и заталкивал их в вагончики. У него был свой ноу-хау. Чтобы подавить их волю к сопротивлению, Лева щедро устилал полы транспортного средства семечками. По возвращении из путешествия мышки уже не могли рассчитывать на столь нежное обращение. Лева просто, как картошку, пересыпал их из вагончика в клетки.

Провинность же перед властью состояла в том, что Модель принес в ОВИР приглашение от родной сестры, жившей в Америке, и попросил выдать визу. Уже на следующее утро он обнаружил в почтовом ящике повестку в милицию, где ему дали две недели на трудоустройство.

В те дни многие в Москве были шокированы недавно закончившимся ленинградским процессом «самолетчиков». Задуманный группой евреев угон самолета с кодовым названием Операция «Свадьба» провалился. (Не знаю, ведали ли заговорщики, что на профессиональном жаргоне гэбэшников так называли операции по проникновению в иностранные посольства). Два фигуранта — Эдуард Кузнецов и Марк Дымшиц приговорены к смерти. Со дня на день должен быть ответ Верховного суда на кассацию. Что сулит неправедный суд нам, тем, кто пока еще на свободе и с которыми пока разговаривают? Все шепчутся, напоминают о «деле врачей», о готовящихся погромах и арестах. Я уже «в подаче», а следовательно, начнут с меня. Наш единственный расчет и надежда на широкую гласность и поддержку Запада. Теперь надо не просто писать письма, а привлекать как можно больше подписантов. Привлечь к себе внимание любой ценой и заманить врага в ловушку дискредитирующей его ответной меры. Наше спасение было в том, что движение разрасталось не по дням, а по часам. Вместе с ним нарастала и подозрительность внутри движения, подогреваемая и насаждаемая органами.

Под письмом в защиту осужденных удалось собрать рекордное число подписей. Но нам мало. У здания Мосгорсуда — пикет. Приходят иностранные корреспонденты, Андрей Сахаров и другие правозащитники. Даже когда пришло сообщение о замене казни 15-ю годами лагерей, мы решили с соблюдением осторожности продолжить протестные акции против приговоров. Опыт с лейтенантским обмороком подсказал перспективное решение. Мышиная нора теперь казалась самым безопасным местом в Москве для «несанкционированных контактов». Особенно в выходные и праздничные дни. Зато от мышиниста требовалась сноровка, чтобы во время приема подпольных посетителей успеть обслужить еще и лавину зрителей.

Смешавшись с плотной людской массой, «подпольщики» незаметно проникали в душегубку. Внутри задерживались ровно столько, сколько требовали обстоятельства, цель визита и… острота обоняния. Спустя годы, мой друг Гасан Гусейнов будет вспоминать, как в те дни он обнаружил на внутренней стороне двери сортира в кинотеатре повторного фильма у Никитских ворот такой диалог:

— Пока вы здесь сидите, евреи сговариваются.

— А когда вас здесь нет, евреи сговариваются здесь.

Полная безысходность.

Некоторые письма протеста приходилось составлять мне. Другие приносил Миша Херсонский, итальянский переводчик (в Израиле он сменит имя на Ханани и переедет в Канаду, где будет выдавать себя за итальянца), или кто-то из молодежи.

На своем посту Лева нес нагрузку авиадиспетчера столичного аэропорта. Но однажды не справился. Вернувшись на мрачный и безнадежный север, пассажиры одного вагончика, возбужденные свежими впечатлениями о более счастливой жизни, разбежались кто куда. Самые целеустремленные из них бросились назад по шпалам в спасительный туннель. Другие заметались в поисках подполья, на худой конец, подстолья. Только бы подальше от ненавистной вонючей клетки. Но одна крупная белая особь застыла на порожке задника панорамы, приподняла голову, грозно обнажив зуб, и гордо уставилась в глаза своему истязателю. Лева смотрел на нее и тоже не двигался. Первым оправился от сеанса гипноза мышонок. Он привстал, вызывающе потер лапки, спрыгнул на стол, где лежало письмо и стал внимательно обнюхивать верхнюю строчку: «Президенту США Р. Никсону…». На третьей строке зверек прогрыз дырочку. В новой редакции появились нотки подхалимажа: «Гене[…]альному секретарю ООН…».

К началу массовой алии у мирового мышиного сообщества уже накопился некоторый опыт борьбы за права евреев. Активной борьбы! Осенью 1971 года, накануне визита в Оттаву Косыгина, в Канаде принимали грузинский ансамбль песни и пляски. На представлении в Монреале именно политически подкованные мышки под управлением “Лиги защиты евреев” сорвали музыкальный детант. Как только погас свет, под плавное кружение листовок в защиту осужденных на ленинградском процессе в зал выпустили пару дюжин белых мышей. К их хвостам были привязаны дымовые шашки. Зрители, визжа, повыпрыгивали из кресел. Представление было сорвано. Без единого выстрела.

РОМАНТИКА ИЛИ ПЛАМЕННЫЙ МОТОР?

Одних влекла романтика подполья. Они быстро усваивали правила конспирации и зорко следили за чистотой рядов. Они были и лучшими проводниками недоверия, которых КГБ ловко использовал для насаждения подозрительности и разобщения движения. Отбиваясь от предполагаемого провокатора, Лева Модель как-то во время «шаббатних» бдений у синагоги ткнул ему в нос просроченное удостоверение дружинника. Этого было достаточно, чтобы подозрение пало на голову бедного Левы.