Чтение онлайн

Старпом ничего не мог разъяснить.

Катер подошел, и по сброшенному штормтрапу на палубу поднялись трое.

Первый был низенький, широкий в кости, но худощавый человек в роговых очках на скуластом, сильно загорелом лице, с выпуклыми надбровными дугами, делавшими выражение его несколько странным. Я заметил чуть косой разрез необычно продолговатых глаз.

Очень вежливо поклонившись мне еще издали, он подошел и представился:

–  Крымов Евгений Алексеевич. Астроном. Высокоширотная экспедиция. А это - Глаголева Наташа… То есть Наталья Георгиевна. Ботаник.

Девушка, в ватной куртке и таких же штанах, слабо пожала мне руку. Лицо ее казалось измученным, под глазами синева. Вахтенный помощник Нетаев сразу же отвел Глаголеву в приготовленную для нее каюту.

Третий пассажир был юноша, почти мальчик. Он очень важно распоряжался подъемом вещей из катера.

–  Пожалуйста, осторожнее. Это приборы, научные приборы!
– кричал он.
– Говорю вам, приборы! Понимать надо!

Приборы уже лежали на палубе. Ничего похожего на телескоп я не заметил.

Что делает астрономическая экспедиция в Арктике? Разве отсюда лучше видны звезды?

Пользуясь стоянкой в порту острова Дикого, Борис Ефимович пригласил своих гостей - ученых - в салон.

Буфетчица Катя принесла шпроты ив заветных запасов. На столе появился капитанский коньяк.

Ученые, включая ботаника Наташу, отоспавшуюся, розовощекую и бойкую, с удовольствием отдали должное и закускам и напитку.

Я спросил Крымова:

–  Скажите, какая цель вашей астрономической экспедиции?

Протягивая руку к шпротам, Крымов ответил:

–  Установить существование жизни на Марсе.

–  На Марсе?
– чуть не подскочил я.
– Вы шутите? Крымов удивленно посмотрел на меня через круглые очки.

–  Почему шучу?

–  Разве можно наблюдать отсюда Марс?
– спросил я.

–  Нет, в это время Марс вообще плохо виден.

–  Астроном и ботаник изучают Марс в Арктике, не глядя на небо?
– я руками развел.

–  Марс мы изучаем у себя в обсерватории в Алма-Ате, а здесь…

–  Что же здесь?

–  Мы ищем доказательства существования жизни на Марсе.

–  Это очень интересно!
– воскликнул Низовский.
– Я с детства увлекаюсь марсианскими каналами! Скиапарелли, Лоуэлл! Эти ученые, кажется, занимались Марсом?

–  Тихов, - внушительно сказал Крымов.
– Гавриил Андрианович Тихов!

–  Создатель новой науки - астроботаники!
– бойко вставила девушка.

–  Астроботаника?
– переспросил я.
– Астра - звезда… И вдруг ботаника! Что может быть общего? Не понимаю.

Наташа звонко рассмеялась.

–  Конечно же, звездная ботаника!
– сказала она.
– Наука, изучающая растения других миров!

–  На Марсе, - вставил Крымов.

–  У нас при Академии Казахской ССР создан сектор астроботаники, новой советской науки, - гордо пояснила Наташа.

–  Как же астрономы и вдруг в Арктике очутились?
– спросил капитан.

–  Видите ли, - сказал Крымов, - нам приходится искать условия, сходные с существующими на Марсе. Он в полтора раза дальше от Солнца, чем Земля. Атмосфера его разрежена, как у нас на высоте пятнадцати километров. Климат там резок и суров.

–  Вы только подумайте, - вмешалась Наташа, - на экваторе днем там +20, а ночью -70°.

–  Крепковато, - сказал капитан.

–  В средней полосе, - продолжал Крымов, - зимой (ведь на Марсе времена года подобны земным)… зимой там и днем и ночью -80°.

–  Как в Туруханском крае, - заметил молчавший до этого географ.

–  Да. Климат Марса суров. Но разве здесь, в Арктике, не бывает таких температур?
– Крымов беседовал охотно. Видно, он крепко был влюблен в свою звездную ботанику.

–  Вот теперь понимаю, почему вы здесь, - сказал капитан.

–  И жизнь существует в Арктике, - продолжал астроном.
– А на Марсе ведь есть и более благоприятные условия. У полярных кругов, например, где солнце не заходит по многу месяцев, температура и днем и ночью держится около +15°. Это же прекрасные условия для растительности!

Я не выдержал:

–  И что же? На Марсе есть растительность?

–  Пока еще у нас не было прямых доказательств… - уклончиво ответил Крымов.

Капитан налил всем коньяку.

–  Наверное, замечательная эта специальность - астрономия. У нас - моряков и полярников - принято рассказывать о себе. Вот бы вы, товарищ географ, и вы, товарищ Низовский, а особенно вы, астрономы, рассказали бы, как учеными стали, - предложил Борис Ефимович.

–  Что ж тут рассказывать, - отозвался Низовский.
– Учился в школе, потом в университете, остался при кафедре аспирантом… вот и все.

–  Меня ученым сделала страсть, - сказал Валентин Гаврилович Васильев.
– Страсть к новому, жажда передвижения. Я исходил, исколесил всю нашу замечательную страну. Вот теперь до Арктики добрался. А как подумаешь, сколько еще неисхоженного, неизведанного на наших просторах… радостно становится. Пью за необъятную и красивейшую нашу родину!
– сказал географ и выпил рюмку. Все последовали его примеру.

–  А вы?
– обратился капитан к Крымову.
– Вы что расскажете нам?

Крымов стал чрезвычайно серьезным.

–  Это очень сложно… - задумчиво начал он, потирая свои выпуклые надбровные дуги, - и очень долго рассказывать.

Мы все стали просить. Наташа жадно смотрела на своего руководителя. Очевидно, она не знала его биографии.

–  Пожалуй, я расскажу, - согласился наконец Крымов.
– Я родился в эвенкийском стойбище. Раньше эвенков звали тунгусами.

–  Вы эвенк?
– воскликнула Наташа. Крымов кивнул.

–  Я родился в эвенкийском чуме в тот год, когда в тайге… Вы все, наверное, слышали про Тунгусский метеорит, который упал в тайгу?

–  Слышали немного. Расскажите, это очень интересно, - попросил Низовский.

–  Это было необыкновенное явление, - сразу оживился Крымов.
– Тысячи очевидцев видели, как над тайгой возник огненный шар, по яркости затмивший солнце. Огненный столб уперся в безоблачное небо. Раздался ни с чем не сравнимый по силе удар… Этот удар прокатился по всей земле. Он был слышен за тысячу километров от места катастрофы: зарегистрирована остановка поезда близ Канска, в восьмистах километрах от места катастрофы. Машинисту показалось, что у него в поезде что-то взорвалось. Небывалый ураган прокатился по земле. На расстоянии четырехсот километров от места взрыва у домов сносило крыши, валило заборы… Еще дальше - в домах звенела посуда, останавливались часы, как во время землетрясения. Толчок был зафиксирован многими сейсмологическими станциями: Ташкентской, в Йене (Германия), Иркутской, которая и собрала показания всех очевидцев.