Чтение онлайн

Глава XXXIII

О том, что римляне предоставляли своим полководцам свободу действий

Я полагаю, что при желании извлечь пользу из чтения Ливиевой «Истории» необходимо рассматривать всякий образ действий, взятый в обыкновение Сенатом и римским народом. При этом наряду с прочим следует выяснить, какой властью наделяли они своих консулов, диктаторов и других военачальников, ведь полномочия последних были чрезвычайно велики, а за Сенатом оставалось только объявление новых войн и заключение мира; все остальное сенаторы оставляли на усмотрение консула. Сенат и народ объявляли войну, скажем, латинам, а обо всем прочем должен был позаботиться консул, который мог назначить или отменить сражение, подступить к тому или иному городу, как ему представлялось необходимым. Примеров тому можно привести множество, особенно относящихся к одному из походов в Тоскану. Когда консул Фабий одержал победу над тосканцами близ Сутри и решил затем пройти со своим войском через Чиминский лес и войти в Тоскану, он не только не посоветовался с Сенатом, но даже не известил его о своем решении, хотя намеревался вести войну в чужой местности, где войско подстерегали сюрпризы и опасности. То же самое подтверждается распоряжением, которое, в свою очередь, сделал Сенат: узнав об одержанной Фабием победе и опасаясь, как бы тот не отправился через вышеупомянутые дебри в Тоскану, Сенат, предпочитавший прекратить войну и избежать связанной с ней угрозы, направил к Фабию двух легатов с требованием не вступать в Тоскану. Легаты, однако, прибыли уже тогда, когда Фабий не только сделал это, но и одержал новую победу, так что, не исполнив своей миротворческой роли, они вернулись с вестью о новом приобретении и о славном подвиге войска. Кто хорошо вникнет в поступки Сената, тот убедится в его благоразумии, ибо если бы Сенат захотел управлять действиями консула по ведению войны шаг за шагом, тот сделался бы более медлительным и перестал думать об осмотрительности, ибо славу одержанной победы ему пришлось бы теперь делить с Сенатом, велениями которого он должен был руководствоваться. Кроме того, Сенат в таком случае принимал на себя решения относительно вещей, мало ему ведомых, ведь хотя он состоял из людей, весьма искушенных в военном деле, но на расстоянии, не зная тысячи мелких подробностей, необходимых для принятия правильного решения, сенаторы могли бы очень повредить своими советами. Поэтому они оставляли все в руках консула и не покушались на часть его славы; забота о ней должна была сдерживать и направлять, по их замыслу, все его действия. Я тем более охотно распространяюсь об этом предмете, что, по моим наблюдениям, республики нынешнего времени, в частности Венецианская и Флорентийская, придерживаются другого мнения, и когда их командиры, уполномоченные или комиссары должны расставить пушки, правительство хочет во все вникать и руководить ими. Этот образ действий похвален в той же мере, что и прочие, которые в своей совокупности довели их до нынешнего состояния.

Глава I

Желая продлить жизнь религиозного учения или республики, необходимо чаще возвращать их к истокам

В высшей степени справедливо, что все вещи этого мира преходящи, но путь, предначертанный для всех небом, проходят целиком лишь те, что поддерживают свой телесный порядок, а не утрачивают его, и все происходящие в них изменения клонятся к их укреплению, а не повреждению. А поскольку я говорю о смешанных телах, к каковым принадлежат республики и религиозные школы, то на пользу им идут те перемены, которые возвращают их к началам. Следовательно, лучше устроены и долговечнее те, в которых заложена возможность обновления, вернее сказать, которые приступают к обновлению при всяком отклонении от присущего им устройства. Яснее ясного, что в противном случае им угрожает гибель.

Способ обновления заключается, как было сказано, в возврате к первоначальному состоянию. Всякое учение, всякая республика и всякое царство поначалу необходимо содержат в себе некое благо, с помощью которого они делают первые успехи и первые приобретения. Но поскольку с течением времени это благо подвергается порче, то если не вернуть его в прежние рамки, оно неизбежно погубит все тело. Как говорят о человеческих телах ученые-врачи, «quod quotidie aggregatur aliquid, quod quandoque indiget curatione» [64] . Если говорить о республиках, их возвращение к началу происходит под действием внешних обстоятельств или по их собственному благоразумию. В первом случае, как мы видели, Рим должен был сдаться французам, чтобы возродиться и при этом обрести новую жизнь и новую доблесть; римляне вернулись к соблюдению заветов благочестия и справедливости, которые утратили уже прежнюю чистоту. Это хорошо видно из «Истории» Ливия, где он показывает, что при наборе войска против французов и назначении трибунов с консульской властью не были выполнены никакие религиозные обряды. Точно так же римляне не только не наказали трех Фабиев, которые сразились против французов contra jus gentium, но и сделали их трибунами. Следует поэтому предположить, что и на другие полезные обычаи, введенные Ромулом и другими благоразумными государями, стали обращать меньше внимания, чем было необходимо для сохранения гражданской свободы. Тогда понадобился этот внешний толчок, чтобы все порядки в городе были восстановлены и народ убедился, что следует не только поддерживать благочестие и справедливость, но и уважать своих достойных сограждан и больше дорожить их добродетелью, чем вытекающими из нее некоторыми неудобствами для сограждан. Так все и вышло: как только Рим вернулся к прежнему состоянию, обычаи древней религии были восстановлены полностью, Фабии, сражавшиеся contra jus gentium, были наказаны, а добродетель и достоинства Камилла были оценены столь высоко, что Сенат и все остальные, отставив самолюбие, возложили на него бремя управления республикой. Таким образом, необходимо, как уже было сказано, чтобы подобные внешние или внутренние причины время от времени заставляли людей, живущих в некоторой упорядоченной совокупности, оглядываться на себя. Внутренний способ может заключаться или в законе, согласно которому будет пересматриваться положение всех людей, составляющих эту общность, либо в действиях достойного человека, выделяющегося среди них, который своим примером и своими доблестными поступками добьется сходного результата.

Итак, в республиках подобную службу могут сослужить доблесть одного из граждан или достоинства некоего упорядоченного обычая. Что касается последнего, то Римскую республику возвращали к ее истокам такие обычаи, как избрание народных трибунов, цензоров, и все законы, направленные на обуздание властолюбия и заносчивости людей. Но все эти порядки должны быть приведены в движение доблестью одного из граждан, который бесстрашно вступается за них вопреки противодействию их нарушителей. Среди таких событий, предшествовавших взятию Рима французами, самыми примечательными были смерть сыновей Брута, смерть децемвиров, гибель хлеботорговца Мелия; а после сдачи Рима – смерть Манлия Капитолина, смерть сына Манлия Торквата, казнь Папирием Курсором своего начальника конницы Фабия и обвинение Сципионов. Все эти происшествия, привлекая к себе внимание и устрашая, всякий раз заставляли людей одуматься, но когда они стали редкостью, испорченность нравов могла распространяться свободнее, принося с собой больше опасностей и треволнений. Казни, подобные вышеназванным, должны бы совершаться не реже чем раз в 10 лет, ибо по прошествии этого времени люди начинают извращать свои нравы и преступать законы, и если ничто не напомнит им о наказании и не заронит в их душу новый страх, наплодится столько преступников, что власти не смогут карать их с безопасностью для себя. По этому поводу люди, управлявшие Флоренцией с 1434 по 1494 год, говорили, что каждые пять лет необходимо обновлять государственную власть, иначе будет трудно удержать ее; обновлением власти они называли повторение того террора и того ужаса, который они навели на граждан, чохом расправляясь с теми, кто, по их понятиям, совершил проступок. Но память о таких расправах угасает, и люди снова начинают стремиться к переменам и злословить, поэтому бывает необходимо пригрозить им, повторив всю процедуру. Однако для возвращения республик к начальному состоянию бывает довольно и доблести одного человека, независимой от какого-либо закона, угрожающего суровым наказанием. Деяния этих людей служат таким высоким образцом, что достойные граждане стараются подражать им, а дурные стыдятся слишком отступать от них в своей жизни. В Риме такие добрые плоды принесла деятельность Горация Коклеса, Сцеволы, Фабриция, двух Дециев, Регула Аттилия и некоторых других граждан, необыкновенные и доблестные поступки которых для Рима были почти так же важны, как и хорошие порядки и законы. И если бы такие достойные поступки чередовались с вышеназванными казнями в Риме хотя бы каждые десять лет, город никогда не поддался бы разложению, но поскольку и то и другое стало редкостью, испорченность нравов начала широко распространяться. После Марка Регула никто не мог служить примером для подражания, и хотя впоследствии в Риме появились двое Катонов, промежуток от Марка до них и от одного из них до другого был так велик и, кроме того, они оставались в таком одиночестве, что не смогли никого увлечь своими добрыми делами. В особенности это относится к последнему Катону, который застал город уже погрязшим в испорченности и не сумел повлиять своим поведением на сограждан в лучшую сторону. И на этом довольно о республиках.

Что же касается духовных школ, то здесь необходимость обновления видна на примере нашей религии, которая могла бы вовсе угаснуть, не возврати ее в исходное состояние св. Франциск и св. Доминик. С помощью обета бедности и подражания жизни Христовой они возродили в людях угасшее религиозное благочестие, и их новые порядки обладали такой силой, что сумели помешать крушению религии, несмотря на нечестие ее глав и прелатов. До сих пор живущие бедно монахи пользуются таким доверием у исповедующихся и слушающих их проповеди людей, что с успехом разъясняют им, как дурно говорить дурно о дурном и что следует подчиняться прелатам, а если те ошибаются, то пусть их наказывает Бог, так что попы предаются худшим из доступных для них занятий, ибо не боятся наказания, которое для них неведомо и сомнительно. Итак, упомянутое обновление позволило сохранить и доныне поддерживает эту религию. Так же и царства имеют потребность в обновлении и восстановлении первоначальных законов. Насколько полезно это обновление, показывает Французское королевство, которое более всякого другого управляется в соответствии с законами и государственными установлениями. Хранителями этих законов и установлений выступают парламенты, в особенности парижский; всякий раз, вынося приговор государю и осуждая короля, он обновляет тем самым законы. Этот порядок сохраняется до сих пор, ибо парламент строго карает выходки тамошней знати, если же он стал бы смотреть на них сквозь пальцы и их число умножилось, исправить дело было бы возможно, несомненно, только ценой великих беспорядков, в противном случае королевство распалось бы.

Отсюда следует, что всякий вид общежития, будь то религиозный культ, царство или республика, ни в чем так не нуждается, как в восстановлении своего первоначального авторитета, сохранении добрых порядков или достойных людей, которые бы могли об этом позаботиться, чтобы не пришлось ожидать воздействия сторонней силы. Ведь если она иной раз и придется как нельзя кстати, как это было в Риме, сопряженная с этим опасность не позволяет на нее рассчитывать. Итак, чтобы показать всем и каждому, насколько поступки отдельных граждан способствовали величию Рима и сколько добра они принесли городу, я перейду к обсуждению и рассказу об этих поступках, чем и закончится настоящая, третья, книга и последняя часть данной первой декады. Я опускаю рассмотрение деяний царей, хотя они были великими и примечательными, ибо в истории об этом говорится довольно пространно; упомяну только о некоторых из их поступков, относящихся к их собственным частным интересам; начнем же мы с Брута, отца римской свободы.

Глава II

Сколь мудро вовремя прикинуться безумным

Трудно сыскать лицо, чей поступок мог бы считаться столь же мудрым и благоразумным, как поведение Юния Брута, притворившегося скудоумным. И хотя Тит Ливий называет только одну причину, побудившую его к такому решению, а именно желание жить в безопасности и сохранить свое имущество, тем не менее, судя по образу его действий, можно предположить, что Брут притворствовал и для того, чтобы избавиться от подозрений и с большей легкостью выступить против царей и освободить свою родину, как только представится подходящий случай. Что он думал именно об этом, видно, во-первых, по его истолкованию Аполлонова оракула, когда он, будто оступившись, поцеловал землю в надежде заручиться поддержкой богов для исполнения своих замыслов; а во-вторых, потому, что, стоя над мертвой Лукрецией вместе с ее отцом, мужем и другими родственниками, он первым вынул нож из раны и заставил присутствующих поклясться, что впредь они не допустят никого царить в Риме. Пример Брута поучителен для всех, кто недоволен своим государем; прежде всего они должны измерить и взвесить собственные силы, и если их достанет, чтобы в открытую выступить против этого государя и объявить ему войну, следует избрать именно этот путь как менее опасный и более достойный. Но если для открытой войны сил недостаточно, недовольным следует приложить все старания, чтобы подружиться с государем, и с этой целью использовать все подходящие для этого способы, угождая его прихотям и находя удовольствие в том, в чем находит удовольствие он. Благодаря такой близости и без всякого риска успехи государя будут твоими успехами, и у тебя будут все возможности для исполнения твоих замыслов. Правда, некоторые утверждают, что с государями не следует настолько сближаться, чтобы быть похороненными при их крушении, и не стоит так отдаляться, чтобы нельзя было использовать их крах для своего возвышения. Средний путь, конечно, был бы самым правильным, если бы можно было его придерживаться, но так как, по-моему, это невозможно, следует избрать один из вышеописанных путей, то есть отдаляться или сближаться с государем. В противном случае всякий сколько-нибудь приметный человек живет в постоянной опасности. Бесполезно говорить: «Я ко всему равнодушен, мне не нужны ни доходы, ни почести, желаю жить только спокойно и без хлопот», ибо эти отговорки выслушивают, но не принимают во внимание. Люди, обладающие выдающимися качествами, не могут оставаться в стороне, даже если бы искренне и отставив всякое честолюбие захотели этого, ибо им никто не поверит; если сами они хотят пребывать в бездействии, этого им не позволят другие. Поэтому следует изображать скудоумие, как поступал Брут; и многие только этим и занимаются, расточая хвалы, замечания, наблюдения и совершая поступки против своей воли, чтобы угодить государю. Мы сказали о благоразумии Брута, употребленном им на возвращение вольности Риму, скажем теперь о суровости, выказанной им в поддержании свободы.

Глава III

О том, что для сохранения вновь обретенной свободы необходимо уничтожить сыновей Брута

Суровость Брута в поддержании обретенной им для Рима свободы была столь же полезной, сколь необходимой; это редчайший случай на памяти всех когда-либо живших: видеть, как отец заседает pro tribunali и не только приговаривает своих сыновей к смерти, но и присутствует при казни. В этом всегда убедятся читатели античной истории: после перемены государственного строя от республики к тирании или от тирании к республике возникает необходимость в запоминающейся расправе с врагами новой власти. Кто насаждает тиранию и не убивает Брута или кто провозглашает свободу и не убивает сыновей Брута, тот долго не продержится. Выше об этом уже подробно говорилось, поэтому я отсылаю читателей к вышесказанному; приведу только один примечательный пример, случившийся в наши дни и в нашей отчизне. Пьеро Содерини надеялся своим терпением и снисходительностью побороть стремление сыновей Брута вернуть другое правительство – и в этом обманулся. И хотя он был достаточно благоразумен, чтобы осознавать необходимость устранения их, а жребий и самолюбие выступавших против него давали для этого повод, Содерини никогда об этом не помышлял. Ведь мало того, что он верил в возможность с помощью терпения и добросердечия заставить замолчать злые языки, а с помощью наград привлечь на свою сторону кое-кого из врагов; он еще полагал (и неоднократно делился этим со своими друзьями), что для открытой расправы с оппозицией и разгрома своих противников ему потребуется взять чрезвычайную власть и нарушить законы гражданского равенства. И хотя он не стал бы пользоваться такими полномочиями для установления тирании, люди были бы так напуганы этим, что после его смерти никогда не согласились бы избрать кого-либо пожизненным гонфалоньером, а этот пост он считал нужным всячески поддерживать и укреплять. Его сдержанность была мудрой и достойной, однако никогда не следует попустительствовать злу ради некоего блага, если названное благо может быть легко погублено этим злом. Содерини должен был предполагать, что его поступки и намерения будут оценены по результату, если судьба и жизнь помогут достичь его. И тогда всякий подтвердит, что он действовал ради спасения родины, а не для удовлетворения тщеславных помыслов; все можно было устроить таким образом, чтобы его преемник не мог употребить во зло то, что он употребил во благо. Но в нем пересилило его первичное заблуждение, ибо он не знал, что злые помыслы не утихают со временем и не довольствуются подарками. Так что, не сумев уподобиться Бруту, вместе с отечеством он утратил власть и доброе имя. Но царскую власть так же трудно спасти, как и свободный строй, что будет показано в следующей главе.

Глава IV

Государь не может пребывать спокойным в своих владениях, пока живы изгнанные им оттуда правители

Смерть Тарквиния Приска от рук сыновей Анка и смерть Сервия Туллия по вине Тарквиния Гордого доказывает, сколь несбыточно и опасно лишать кого-либо царства и оставлять его в живых, даже пытаясь привлечь к себе наградами. Видно, что Тарквиний Приск ошибался в своей уверенности, будто царская власть принадлежит ему по закону, ибо он получил ее от народа и был утвержден в ней Сенатом; он не подумал о том, что негодование сыновей Анка не позволяло им довольствоваться тем, чем удовольствовался весь Рим. Заблуждение Сервия Туллия состояло в его надежде примириться с сыновьями Тарквиния, наделяя их все новыми почестями. Относительно первого можно предостеречь всех государей, что они никогда не могут чувствовать себя в безопасности у власти, пока живы те, кого они лишили ее. Во втором случае можно напомнить всем властителям, что новые благодеяния никогда не стирают прежних обид, тем более если обида чувствительнее благодеяния. Со стороны Сервия Туллия было, без сомнения, неразумно полагать, что сыновья Тарквиния удовольствуются положением зятьев того, кого они видели своим подданным. Тяга к престолу столь велика, что заражает не только прямых наследников, но и сторонних лиц; так получилось с женой Тарквиния Младшего, дочерью Сервия, которая под действием этой неистовой страсти, вопреки долгу дочернего чувства, подговорила мужа отнять у отца и царство, и жизнь, настолько ей больше хотелось быть царицей, чем царской дочерью. И если Тарквиний Приск и Сервий Туллий утратили царскую власть из-за того, что не сумели обезопасить себя от свергнутых соперников, Тарквиний Гордый лишился ее из-за несоблюдения обычаев прежних царей, как будет показано в следующей главе.

Глава V

Отчего теряют власть цари, получившие ее по наследству

Когда Тарквиний Гордый погубил Сервия Туллия, у которого не оставалось наследников, он мог безмятежно располагать своей властью, не опасаясь тех неприятностей, которые так вредили его предшественникам. И хотя он завладел царством недозволенным и незаконным способом, но если бы Тарквиний придерживался древних обычаев прочих царей, его правление было бы терпимо, и Сенат вместе с плебсом не восстали бы, чтобы свергнуть его. Изгнан он был вовсе не потому, что его сын Секст обесчестил Лукрецию, но за извращение всех законов царства и тираническое правление, ибо Тарквиний отнял у Сената всю власть и завладел ею в одиночку. Дела, которые обсуждались публично, к удовлетворению римского Сената, он ограничил четырьмя стенами своего дворца, вызвав тем самым ненависть и порицание. Таким образом, за короткое время Рим лишился тех вольностей, которые сохранялись у него при правлении прочих царей. Мало того что он настроил против себя отцов-сенаторов, ему нужно было поссориться с плебсом, принуждая его к механическому труду, совершенно чуждому тому, чем плебеи занимались при его предшественниках. Так, наполнив Рим образчиками своей надменности и жестокости, Тарквиний заронил во всех римлянах склонность к мятежу, как только для этого представится возможность. И если бы не произошел этот случай с Лукрецией, всякий другой подобный произвел бы такой же результат. Ведь если бы Тарквиний сохранил нравы других царей и его сын Секст совершил подобный проступок, Брут и Коллатин обратились бы за справедливостью к царю, а не к римскому народу.

Да будет известно государям, что власть начинает уходить у них из рук тогда, когда они усваивают привычку нарушать законы, а также древние нравы и обычаи, которыми люди руководствовались на протяжении долгого времени. И если бы государей, лишенных власти, вдруг озаряло такое благоразумие, что они понимали бы, сколь просто удержаться тем, кто ведет себя мудро, то горечь утраты была бы гораздо сильней, и они сами осудили бы себя более сурово, чем другие. Ведь гораздо легче снискать любовь добрых, чем дурных, и подчиняться законам, чем навязывать людям свои прихоти. Желающему узнать, как поступать в таких случаях, проще всего принять за образец жизнь достойных государей: Тимолеона Коринфского, Арата Сикионского и им подобных, в жизнеописании которых он обнаружит такую безопасность и довольство как управляющих, так и управляемых, что ему захочется подражать им, и это нетрудно будет сделать по упомянутым причинам. Ведь когда людьми хорошо управляют, они не ищут и не желают другой свободы; так было и с народами, подвластными двум названным государям, принужденным стать у власти своими согражданами, хотя сами они не раз пытались вернуться к частной жизни. И раз уж мы в этой и в двух предыдущих главах рассуждали о брожениях, направленных против государей, и о заговорах сыновей Брута против отечества, а также о заговорах против Тарквиния Приска и Сервия Туллия, то мне кажется уместным в следующей главе поговорить об этом подробнее, поскольку этот предмет заслуживает внимания как государей, так и частных лиц.