Чтение онлайн

Я хочу привести на этот счет современный и близкий нам пример. В 1498 году, когда флорентийцы держали большое войско близ Пизы и сжимали в кольце осады этот город, находившийся под защитой венецианцев, те, не находя другого способа спасти Пизу, решили отклонить от нее военные действия, напав своим отрядом на флорентийские владения. Собрав немалое войско, они прошли через Вальдиламону и заняли городок Марради, осадив замок Кастильоне, находившийся на вершине холма. Узнав об этом, флорентийцы вознамерились оказать помощь Марради, но при этом не ослаблять своего лагеря под Пизой. Они набрали новую пехоту, снарядили дополнительную конницу и отправили их в указанном направлении; во главе этого войска стояли Якопо IV д’Аппиано, синьор Пьомбино, и граф Ринуччо да Марчано. Когда флорентийский отряд подошел к холму над Марради, враги сняли осаду Кастильоне и укрылись в городке. Оба войска простояли друг перед другом несколько дней, испытывая недостаток провианта и всего необходимого, но так как никто не решался напасть первым и никто из них не знал о лишениях, испытываемых другим, однажды вечером и те и другие командиры решили на следующее утро сняться с лагеря и отступить: венецианцы в направлении Берсигеллы и Фаэнцы, а флорентийцы в сторону Казальи и Муджелло. Когда наступило утро и в обоих лагерях начали снаряжать в поход обозы, одна женщина случайно вышла из Марради и направилась к флорентийскому лагерю, по своей бедности и старости чувствуя себя в безопасности. Она хотела повидаться со своими близкими, находившимися в лагере, и от нее флорентийские военачальники узнали об отступлении венецианцев. Эта новость их сильно воодушевила, и, изменив свое решение, как будто бы противник отступил под их натиском, они стали преследовать вражеский отряд и написали во Флоренцию, что одержали победу и отбросили врага. Вся эта победа заключалась в том, что они раньше противника узнали о его отступлении, и если бы подобная новость достигла раньше враждебного лагеря, ее результат был бы точно таким же в отношении наших.

Глава XIX

Что нужнее для управления множеством людей: добровольное послушание или страх наказания

Римская республика была взбудоражена борьбой между нобилями и плебеями, однако при наступлении войны снарядили две армии во главе с Квинкцием и Аппием Клавдием. Аппия солдаты не любили за жестокость и грубость и плохо подчинялись ему, так что он оказался на грани разгрома и бежал из своей провинции; Квинкция солдаты слушались, ибо он был доброжелателен и человечен, почему ему и удалось одержать победу. Отсюда можно сделать вывод, что при управлении множеством людей лучше быть снисходительным, чем гордым, милосердным – чем жестоким. Тем не менее Корнелий Тацит, с которым согласны многие другие писатели, приходит в одной своей фразе к противоположному заключению, когда ait: «In multitudine regenda plus poena quam obsequium valet» [75] . Пытаясь примирить оба эти мнения, скажу: управлять можно людьми, которые в обычных обстоятельствах являются тебе равными, или теми, кто подчинен тебе по своему всегдашнему положению. В первом случае ни наказания, ни суровость, о которой говорит Корнелий, для тебя в полной мере неприемлемы, а поскольку римский плебс делил бремя власти с нобилями, те из них, что становились на время начальниками плебеев, не могли обходиться с ними жестоко и грубо. Можно было наблюдать, что зачастую большего успеха добивались те римские военачальники, которые пользовались любовью и послушанием солдат, по сравнению с теми, что прибегали к крайнему устрашению, за исключением разве таких, кто выделялся из них необыкновенной доблестью, как Манлий Торкват. Но кто командует своими подданными, что и имеет в виду Корнелий, должен рассчитывать больше на страх перед наказанием, чем на послушание, чтобы эти люди не вышли из повиновения и не стали тобой помыкать из-за твоей чрезмерной доступности. Однако и суровость должна быть умеренной, дабы не вызвать ненависти, потому что ненависть подданных никогда еще не была на пользу никому из государей. Способ обезопасить себя от проявлений этого чувства состоит в том, чтобы не покушаться на имущество граждан, ибо ни один государь не желает пролития крови подданных, пока оно не служит предлогом для хищения, побуждает же к этому необходимость, наступающая довольно редко. Но она возникает почти всегда, если на самом деле речь идет о притязаниях на чужое имущество; тогда не бывает недостатка в поводах и желании проливать кровь, как мы подробно говорили об этом в другом нашем сочинении. Таким образом, большей похвалы заслуживают поступки Квинкция, а не Аппия, мнение же Корнелия, в известных рамках, также имеет право на одобрение, но не в случаях, подобных тому, что произошел с Аппием.

Раз уж мы заговорили о наказаниях и о послушании, мне кажется нелишним показать, насколько более, чем сила оружия, подействовал на фалисков пример человечности.

Глава XX

Человечный поступок подействовал на фалисков сильнее, чем все римское могущество

Когда Камилл со своим войском находился близ города фалисков и осаждал его, некий учитель школы для благородных юношей этого города, желая снискать благодарность Камилла и римского народа, под предлогом упражнений вышел со своими учениками за стены города и привел их всех в лагерь к Камиллу, где, представившись, предложил захватить город, используя детей в качестве заложников. Но Камилл не только не принял этого подарка, но приказал раздеть учителя, связать ему руки за спиной и, вручив каждому из его воспитанников по розге, велел им отвести его обратно, сопровождая по дороге поркой. Когда жители узнали об этом происшествии, милосердие и честность Камилла произвели на них такое впечатление, что они не пожелали более защищаться и решили сдать ему город. На этом примере можно очень хорошо судить о том, насколько иной раз сильнее воздействует на человеческую душу сердечный и преисполненный милосердия поступок, чем проявления свирепой жестокости. Ведь образчики доброты и снисхождения, целомудрия и щедрости неоднократно служили ключом к тем городам и провинциям, доступ к которым не могли открыть оружие, осадные машины и все прочие военные ухищрения. В истории на этот счет можно отыскать множество других примеров. Римское оружие не могло изгнать Пирра из Италии, но его изгнало оттуда великодушие Фабриция, который рассказал царю о предложении отравить его, сделанном римлянам его родичем. Захват Нового Карфагена не принес Сципиону Африканскому такого уважения в Испании, как показанный им образец чистоты нрава, когда он возвратил мужу нетронутой его молодую и прекрасную жену. Известие об этом событии привлекло на сторону Сципиона всю Испанию. Заметьте, сколь желанны в глазах народа подобные черты великих людей, почему их хвалят все писатели, как те, что составляют биографии государей, так и те, что дают им житейские наставления. Среди них особенно много потрудился Ксенофонт, доказывая, сколько почета, какое множество побед и какую добрую славу принесли Киру его обходительность и человечность, а равно и отсутствие в нем гордыни, жестокости, сластолюбия и всех прочих пороков, пятнающих человеческую репутацию. Но поскольку, тем не менее, Ганнибал, действуя противоположным образом, обрел великую славу и одержал великие победы, я хочу обсудить в следующей главе, чем это было вызвано.

Глава XXI

Почему Ганнибал, действуя иначе, чем Сципион, достиг в Италии такого же успеха, как и тот в Испании

Я полагаю, что у многих вызывает удивление, каким образом военачальники, придерживавшиеся противоположного вышеописанному образа действий, достигли таких же результатов, как и те, что следовали ему. Может показаться, что причина победы не зависит от этого; более того, указанный образ действий, по-видимому, не делает тебя сильнее или удачливее, если славу и влияние можно приобрести и противоположным способом. Чтобы не отвлекаться от вышеназванных личностей и лучше объяснить то, что я желаю сказать, замечу, что Сципион, вторгшись в Испанию, благодаря своему благочестию и человечности тотчас же снискал себе любовь этой провинции, а также почтение и преклонение ее народа. Ганнибал, напротив того, войдя в Италию, действовал совершенно по-иному, но своей жестокостью, насилиями, грабежами и вероломством достиг такого же результата, что и Сципион в Испании, ибо все города Италии подняли мятеж в его пользу и все народы последовали за ним.

Размышляя над тем, чем это было вызвано, можно усмотреть здесь несколько причин. Первая состоит в том, что люди падки на перемены, и в большинстве случаев обновления желают как те, кто благоденствует, так и те, кто бедствует. Ведь истина, которую нам уже доводилось высказывать, гласит, что людям наскучивает добро, а зло их удручает. Эта вечная жажда отворяет двери перед всяким, кто становится во главе нововведений в какой-либо стране. Если это чужеземец, к нему стекаются сторонники; если он из своих, его окружают последователи, постоянно умножаясь в числе и увеличивая его влияние, так что, как бы он ни поступал, успех ему всегда обеспечен. Кроме того, людьми движут две основные силы: любовь и страх, и ими может командовать как тот, кого любят, так и тот, кого боятся; более того, зачастую у последнего бывает больше приверженцев и верных исполнителей, чем у того, кто пользуется любовью.

Поэтому для вождя все равно, по какому из этих путей он идет, лишь бы он обладал доблестью и эта доблесть обеспечила ему уважение среди людей. Когда она велика, как у Ганнибала и Сципиона, эта доблесть затмевает собой все ошибки, вытекающие из чрезмерной любви или чрезмерного устрашения. Ведь и тот и другой образ действий таят в себе великие опасности, способные сокрушить любого государя. Тот, кто излишне полагается на любовь, едва он отклоняется от верного пути, становится презираемым; другой, рассчитывая только на то, чтобы наводить страх, как только отклоняется от меры, становится ненавистным. Среднего же пути придерживаться невозможно, ибо этого не позволяет наша природа; все излишества необходимо умерять с помощью чрезвычайной доблести, которой обладали Ганнибал и Сципион. Тем не менее и тот и другой понесли ущерб от присущего им образа жизни, хотя за него же были и превозносимы.

Почему их восхваляли, мы уже сказали. Ущерб, в случае со Сципионом, заключается в том, что его солдаты в Испании подняли против него мятеж вместе с частью его друзей; это произошло именно потому, что они его не боялись. Ведь присущее людям беспокойство, как только их тщеславие замечает для себя желанный выход, подталкивает к тому, чтобы забыть все дружеские узы, соединяющие их с государем благодаря его снисходительности, как и поступили солдаты и друзья Сципиона. Вследствие этого, чтобы исправить свою оплошность, он был вынужден отчасти прибегнуть к той жесткости, которой ранее пренебрегал. Что касается Ганнибала, то трудно привести какой-то пример, когда бы жестокость и коварство навредили ему, но можно предположить, что Неаполь и другие города, оставшиеся верными римскому народу, поступили так именно из опасения перед этими качествами. Определенно можно сказать, что нечестивый образ жизни Ганнибала вызвал к нему такую ненависть со стороны римского народа, какой не пользовался больше никто из врагов этой республики, так что если Пирру, когда он находился со своим войском в Италии, сообщили о том, что его хотят отравить, то Ганнибалу не простили обид, даже когда его войско было рассеяно, и он остался один, и был вынужден покончить с собой. Итак, репутация человека нечестивого, вероломного и жестокого принесла Ганнибалу известное неудобство, но зато эти же качества дали ему величайшее преимущество, поражавшее всех писателей: хотя его войско было совершенно разнородно по составу, в нем никогда не возникало никаких раздоров между солдатами или волнений, направленных против полководцев. И все это только благодаря великому ужасу, внушаемому его личностью; в сочетании с почтением, вызываемым его доблестью, этот ужас поддерживал в солдатах порядок и единство. Итак, я делаю вывод, что не так важно, какой образ действия изберет полководец; важнее, чтобы он обладал выдающейся доблестью, как приправой, умеряющей остроту его поступков. Ведь, как мы уже сказали, и тот и другой способ действий таят в себе недостатки и опасности, если они не подкреплены чрезвычайной доблестью. И если Ганнибал и Сципион пришли к одинаковому результату, один чередой похвальных поступков, а другой – предосудительных, то мне кажется нелишним обсудить деяния двух римских граждан, которые снискали одинаковую славу также разными способами, хотя и в том и в другом случае похвальными.

Глава XXII

Манлий Торкват своей твердостью, а Валерий Корвин мягкостью заслужили одинаковую славу

В Риме в одно и то же время жили два полководца, Манлий Торкват и Валерий Корвин; оба они обладали равной доблестью и снискали себе одинаковые триумфы и одинаковую славу. В сражении с врагом они отличались одним и тем же мужеством, ибо Манлий был суровым командиром и не задумываясь обременял своих солдат любыми трудами или наказаниями; Валерий же, в свою очередь, обращался с ними мягко и человечно, с дружеской простотой. Один, чтобы привести солдат в подчинение, умертвил своего сына, другой не нанес никому ни малейшей обиды. И при такой противоположности в образе действий каждый из них пожинал одинаковые плоды как на военном поприще, так и в гражданских и своих собственных делах. Ибо никто из их солдат ни разу не покинул поле боя, не затеял бунта и вообще не оказал какого-либо противодействия их желаниям, хотя суд Манлия был столь суров, что все приговоры, хватавшие через край, называли «Manliana imperia» [76] . Тут следует рассмотреть, во-первых, что принуждало Манлия к таким жестоким поступкам; вовторых, почему Валерий мог проявлять такую человечность; далее, по какой причине два разных образа действий привели к одинаковому результату и, наконец, какой из них лучше и заслуживает подражания. Если присмотреться к характеру Манлия с того момента, как Тит Ливий начинает о нем упоминать, можно увидеть, что это был человек могучий, преисполненный глубокого почтения к своему родителю и к отечеству и уважения к начальству. Это видно по тому, как он вел себя в поединке с французом, по тому, как защищал отца от нападок трибуна, и по словам, сказанным им консулу перед схваткой с французом: «Iniussu tuo adversus hostem nunquam pugnabo, non si certam victoriam videam» [77] . Когда подобный человек занимает командный пост, он хочет, чтобы все остальные были похожи на него. Сила его души диктует ему соответствующие приказы и требует, когда они отданы, их неукоснительного исполнения. Существует обязательное правило: если отдают суровые приказы, исполнять их следует с твердостью, в противном случае ты рискуешь попасть впросак. По этому поводу следует заметить, что кто хочет, чтобы ему подчинялись, должен уметь командовать, а командовать умеют люди, правильно соразмеряющие свои качества с качествами подчиненных, и если они находят соответствие, тогда они могут командовать, в противном случае им следует от этого воздержаться.

Один разумный человек говорил, что управлять республикой путем насилия можно тогда, когда есть соответствие между применяющим силу и подвергающимся насилию. Когда такая соразмерность соблюдается, можно ожидать, что этот насильственный режим продержится долго, но если притесняемый сильнее притесняющего, можно в любое время ожидать перемены ролей.

Возвращаясь к нашему рассуждению, я скажу, что для управления трудными предприятиями необходимо обладать твердостью, и кто ею обладает и берет на себя это бремя, не может потом сменить жесткость на снисходительность. Но кто не располагает такой душевной крепостью, должен избегать чрезвычайных мер, а в обычных делах может руководствоваться присущей ему мягкостью, ибо обычное наказание вменяют в вину не государю, а законам и установлениям. Итак, следует полагать, что Манлий был вынужден поступать столь сурово вследствие чрезвычайности своих суждений, к которой побуждала его натура; для республики они полезны, потому что позволяют возвратить ее обычаи к истокам, проникнутым старинной доблестью. Если бы какой-либо республике выпала такая удача, что кто-либо из граждан, как мы говорили выше, своим примером помогал бы обновлению законов и не только предупредил бы ее крушение, но и возвратил ее к началам, – такая республика существовала бы вечно. Таким образом, Манлий был одним из тех людей, кто благодаря твердости своего нрава укреплял воинскую дисциплину римлян, побуждаемый сначала своей натурой, а впоследствии желанием заставить соблюдать порядки, подсказанные ему его природными наклонностями. В то же время Валерий мог проявлять человечность, ибо для него было достаточно обеспечить соблюдение обычных правил, принятых в римском войске. Присущего ему добросердечия было достаточно, чтобы завоевать Валерию почет и уважение; ему было нетрудно сохранить это качество и не проявлять жестокости к нарушителям, как потому, что их не было, так и потому, что если бы таковые отыскались, считалось бы, что их карают государственные установления, как уже было сказано, а не жестокость вождя. Так что Валерий мог упражняться в своем мягкосердечии, обеспечивавшем ему расположение и довольство солдат. Вот почему оба полководца пользовались одинаковым послушанием и, действуя разными способами, пришли к одинаковому результату. Но те, кто пожелает им подражать, могут не уберечь себя от презрения или ненависти, о которых я говорил выше по поводу Ганнибала и Сципиона; избежать этого помогает только исключительная доблесть, если она тебе присуща, и ничто другое.

Теперь остается рассмотреть, какой образ действий заслуживает большей похвалы. Я думаю, что это вопрос спорный, ибо многие писатели хвалят как один способ, так и другой. Впрочем, те, кто наставляет государя в управлении, сочувствуют скорее Валерию, чем Манлию; вышеназванный Ксенофонт, приводя многие примеры человечности Кира, очень близок к тому, что говорит Тит Ливий о Валерии. Когда последнего назначили консулом для войны с самнитами, в день сражения он обратился к своим солдатам с тем же добросердечием, с которым всегда командовал ими, и после его речи Тит Ливий высказывается таким образом: «Non alias militi familiarior dux fuit, inter infimos milites omnia haud gravate munia obeundo. In ludo praeterea militari, cum velocitatis viriumque inter se aequales certamina ineunt, comiter facilis vincere ac vinci vultu eodem; nec quemquam aspernari parem qui se offerret; factis benignus pro re; dictis haud minus libertatis alienae, quam suae dignitatis memor; et (quo nihil popularius est) quibus artibus petierat magistratus, iisdem gerebat» [78] . Равным образом и о Манлии Тит Ливий говорит с уважением, показывая, что суровость, проявленная им по отношению к сыну, привела войско в такое повиновение консулу, что это явилось причиной победы, одержанной римским народом над латинами. И похвалы, расточаемые Титом Ливием Манлию, простираются настолько, что, рассказав о победе и описав весь ход сражения, все опасности, которым подвергался римский народ, и все преодоленные им трудности, историк приходит к следующему выводу: только доблесть Манлия позволила римлянам победить. Сопоставляя силы того и другого лагеря, Ливий утверждает, что победу одержала бы та сторона, чьим консулом был Манлий. Так что, подводя итоги всему тому, что говорят об этом разные писатели, трудно составить определенное суждение. Однако дабы не оставлять этот вопрос нерешенным, я скажу, что для гражданина, подчиняющегося республиканским законам, образ действий Манлия менее опасен и более похвален, ибо он целиком исходит из интересов общественного блага и не принимает во внимание честолюбивых устремлений отдельных лиц. Действуя таким образом, невозможно приобрести приверженцев, ибо всякий видит, насколько ты суров и тверд в преследовании исключительно общего блага. И поступающий так не обзаводится особыми друзьями, которых мы и называем, как можно было заметить выше, приверженцами. Следовательно, этот образ действий самый полезный и желательный для республики, потому что он обеспечивает общественную выгоду и устраняет угрозу возвышения отдельных личностей. Поступки Валерия противоположны, и если общество получает от них такую же точно пользу вследствие особого расположения, приобретаемого полководцем у солдат, то возникают опасения, что со временем отсюда может возникнуть угроза свободе.

И если правление Публиколы не привело к таким печальным последствиям, причина этого в том, что римские нравы не подверглись еще разложению, а кроме того, этот консул не находился постоянно и слишком долго у власти. Если же речь пойдет о государе, что и имеет в виду Ксенофонт, то мы предпочтем Валерия и отвергнем Манлия, ибо государю от солдат и подданных нужны любовь и послушание. Послушание позволяет ему соблюдать установления государства и пользоваться репутацией доблестного правителя. Любовь наделяет его обходительностью, человечностью, милосердием и другими качествами, которыми обладал Валерий и которые Ксенофонт приписывает Киру. Ведь особенная любовь к государю и особая приверженность к нему войска вполне совместима со всеми другими сторонами его положения, но приверженность войска к одному из граждан является такой чертой, которая неуместна в сочетании с другими обязанностями его положения, заставляющими его соблюдать законы и подчиняться должностным лицам.