Чтение онлайн

Видя, что русские отступают, Тыкма дал команду напасть и разгромить их „живую крепость“. Всадники кинулись в погоню, но как только подскакали ближе, были встречены залпами из винтовок. Трое или четверо текинцев успели зарубить пехотного офицера, но и сами погибли. Когда волна конной атаки отхлынула, задняя стенка каре разомкнулась, образовав „ворота“, и артиллерия принялась стрелять по отходящим джигитам.

Скобелев вернулся с рекогносцировки с сотней лабинцев: остальные, потрепанные в стычках и утомленные жарой, еще продвигались по предгорью в сторону Вами.

Командующий был ошарашен и удручен. Только находчивость помогла ему вывести отряд из столь затруднительного положения. Текинцы встретили его четко организованными действиями, а Тыкма проявил завидные способности военачальника.

Была полночь. Ступив наконец-то на мягкие ковры в кибитке, Скобелев разделся и лёг. Голова у него гудела от перегрева и беспрестанных волнений. Мысли путались. Назойливо стучало в мозгу: „Войска, войска, нужны войска, чтобы взять эту крепость!“ С отчаяньем он вспоминал, как выбило его из седла и как солдаты ловили израненного Шейново. Конь с разодранной грудью, весь окровавленный, стоял перед глазами генерала, и было жаль его до слез.

Генерал уснул тяжелым сном и проснулся чуть свет с опухшим лицом и затекшими глазами. Проснулся оттого, что помнил — на рассвете вернутся Гродеков и Вержбицкий с остальной частью отряда.

Одевшись, он вышел из кибитки и загремел рукомойником. Он умывался и смотрел на восток, в предгорья: оттуда должен появиться отряд, Но пока было тихо, ни голосов, ни ржанья коней, никаких признаков, что скобелевцы на подходе.

Звон рукомойника разбудил коменданта укрепления, войскового старшину Верещагина. Он тоже вышел из кибитки, издали приветствовал Скобелева и вскоре явился к нему в полной форме.

— Что нового в Бами, старшина? — сухо спросил командующий.

— Ночью, как прибыли, я докладывал вам об англичанах. Может, забыли?

— Помню, почему же забыл, — повысил голос Скобелев. — Значит, говоришь, их агент Аббас-хан побывал здесь? А что же сам О’Донован — боится теперь меня? Что же он ходатая прислал?

— Да этого О’Донована наши дозорные у гор задержали и прогнали назад, в Хорасан, — довольно отвечал Верещагин. — А агент его пробрался. Думаю, господин генерал, он заехал сюда единственно затем, чтобы осмотреть, как расположен наш баминский гарнизон. Ко мне его привели с завязанными глазами.

Скобелев засмеялся и тут же сделался строже:

— Будь начеку, старшина, и гони прочь всяких лазутчиков. Секрет сбережешь — успех обеспечишь. Есть ли какая почта из Тифлиса?

— От военного министра, с грифом „совершенно секретно“, господин генерал-адъютант.

— Что же молчишь до сих пор? — посуровел Скобелев.

— Да ведь вечером только получили… К тому же, шифровальщик говорит — очень уж важная депеша. Стал его расспрашивать, а он словно воды в рот набрал. Ясное дело — служба у него такая. Ни чужому, ни своему доверять нельзя.

— Пойдем в штаб, — сказал командующий и зашагал, опережая Верещагина.

У штаба стояли часовые и дежурил, сидя на скамье, офицер при сабле и пистолете. Увидев командующего, он мгновенно встал и доложил о полном порядке. Скобелев, приняв рапорт, спросил:

— Где министерская депеша?

Офицер вошел в шатер, пропуская вперед командующего.

В штабе горела керосиновая лампа. В глубине у знамени по стойке „смирно“ стоял часовой.

— Вот, господин генерал-адъютант, — подал дежурный сложенную вдвое телеграмму.

Скобелев вскрыл ее, прочитал первые строчки, побледнел и выронил телеграмму из рук. Трясущимися руками он поднял ее с пола, но поднести к глазам не смог — у него явно не хватало мужества.

— Что с вами, господин генерал-адъютант? — испугался дежурный офицер.

— Господин генерал, вам плохо?! — кинулся к нему и Верещагин.

Скобелев, бледный, с остекленевшим взглядом, прошел мимо них и скрылся в своей кибитке. Офицеры бросились следом, хотели войти в кибитку, но, услышав из нее мучительные стоны и плач генерала, остановились у входа.

— Пошли прочь! — закричал командующий. — Сволочи продажные! Не я ли этого змея отличал и приближал к себе! О мать моя… Да что же творится на белом свете?! Где честь?! Справедливость где!

Он плакал навзрыд, зарывшись головой в подушку, и никто не смел войти к нему.

Спустя час с сотней казаков въехал в Вами начальник штаба Гродеков. Комендант тотчас доложил ему о состоянии командующего. Гродеков сказал:

— Из-за коня убивается, другой причины нет. Шейново всего изрешетило осколками.

— Телеграмма из Петербурга, — напомнил Верещагин. — Разве о коне там знают?

— Ах, да, из Петербурга же! — спохватился Гродеков и, осторожно ступая, зашел к Скобелеву. — Михаил Дмитриевич, что с вами?

Скобелев мгновенно приподнялся с подушки и сел. Он был все еще бледен, но постепенно обретал вид нормального человека. Глаза его горели то невыразимой жалостью, то жаждой мести.

— Молчи, Николай Иваныч, — проговорил он. — Молчи, не надо никому говорить. — И подал телеграмму.

Гродеков прочитал: „Мужайся, Михаил Дмитриевич, да пошлет тебе господь нужных сил перебороть горе: мать твоя Ольга Николаевна убита вблизи Филиппополя… Некие черногорцы, под предводительством твоего бывшего офицера Узатиса, коего ты в свое время жаловал орденом Св. Георгия, остановили карету Ольги Николаевны и потребовали от нее полмиллиона на оружие для македонских повстанцев. Ольга Николаевна отказала и тотчас была застрелена. Многие злодеи схвачены, но Узатису удалось застрелиться…“ Дальше выражали свое соболезнование: Милютин, Гирс, Лорис-Меликов и члены царской семьи.

Начальник штаба положил депешу на ковер, замолчал надолго. Что скажешь? Чем утешить? Нечем. Скобелев заговорил первым. Заговорил зло и мстительно:

— Вот она, верность! Узатиса я любил, как своего младшего брата. А выходит, собственного палача при себе холил! Что же ждать от других, которые прямо настроены против меня?

Гродеков тяжко вздохнул и не отозвался. Скобелев спросил строго:

— Что ж молчишь, Николай Иваныч?

— Думаю, траур надо объявить в отряде.

— Нет, — твердо выговорил Скобелев. — Не надо тревожить солдат, и так потрепало их в походе. Неси, да так, чтоб в глаза не бросилось, коньяку… Помянем мать мою, Ольгу Николаевну.