Чтение онлайн

— Ва алла, где же он? — возмутился Софи. — Неужели ускакал, боясь русских?

Тыкма в это время поднимался в горы на перевал. „Давно надо было отвлечь их всевидящие глаза, — удовлетворенно думал он. — Пусть они гоняются за Софи, а я займусь верблюжьим лазаретом в Ходжа-Кала“. Намерение свое он пытался осуществить с того дня, как приехал в Геок-Тепе английский агент Аббас и сообщил, что в Ходжа-Кала русские согнали больше тысячи верблюдов и на них повезут боеприпасы и оружие в Вами. Там же, в старой крепости, скобелевцы лечили больных лошадей и верблюдов. И серый скакун арабской породы, на котором ездил Скобелев, тоже был там. Захватить его было заветной мечтой Тыкмы-сердара. Тогда бы Скобелев осрамился на весь мир, а имя Тыкмы почиталось бы всюду.

Беспрепятственно в эту ночь сердар с джигитами приблизился к крепости. Перед самым рассветом послал сына Акберды и с ним трех джигитов — выведать, где скобелевский конь.

Подкравшись к самым воротам крепости, джигиты залегли и стали ждать удобного случая, чтобы пробраться в конюшню. Час прошел, другой, стало рассветать. Всюду стояли с винтовками часовые, а вокруг разъезжали конные посты, стреляя вверх из ракетниц.

— Видно, бесполезно охотимся, — сказал Акберды. — Идти на верную смерть нет никакого смысла.

Вернулся он ни с чем. Тыкма рассердился:

— О, аллах, неужели нельзя ничего сделать? Тогда сожгите конюшню!

— Отец, не горячись, — попросил Акберды. — Давай рассудим. Скобелевский скакун в руках лекаря с того дня, как ак-паша побывал у нас, верно? Две недели, даже больше, с того дня минуло. Не сегодня, так завтра скобелевские конюхи поведут живого и здорового в Вами.

— А если конь уже подох? — усомнился Тыкма.

— Давай подождем, отец.

— Ладно, ты благоразумен, Акберды.

Джигиты прождали три дня, и вот ранним утром несколько конюхов и два десятка казаков вывели лошадей из конюшни.

Около тридцати кляч прикрывали генеральского скакуна, вышагивающего в середине табуна. Тыкма-сердар и его джигиты, укрывшись за пригорком, наблюдали за этой картиной и посмеивались.

— Отец, они хитры как лисы, — сказал Акберды. — Но раз прячут коня, значит, боятся нас. А если боятся, значит, мы не должны их бояться!

— Хватит петь, пора действовать, — сказал Тыкма, прицеливаясь в едущего впереди всех офицера.

Остальные джигиты тоже залегли с винчестерами.

— Только бы серого не задеть, — сказал Акберды.

Тыкма посмотрел на него строгим взглядом, сказал „аллах всемилостив“ и выстрелил. Тотчас воздух наполнился гулом от винтовочного боя. Четырнадцать казаков и все конюхи были убиты наповал. Несколько казаков успели развернуть коней и умчаться прочь. Серый скакун Шейново метнулся в гору, но тут же его догнал Акберды и повел к сердару.

Тыкма с благоговением огладил круп коня, осмотрел его грудь, увидел на ней зажившие рубцы и сказал:

— Многих ты возил… Осман-пашу, ак-пашу… Теперь будешь моим. Поехали, джигиты! — скомандовал Тыкма-сердар и, вскочив в седло, повел Шейново в поводу…

В Геок-Тепе Тыкма въехал на скобелевском скакуне. В дороге накинул на него седло, надел уздечку и покрыл красной бархатной попоной. Подъезжая к крепости, пустил вперед глашатаев. Несколько человек, кружась волчком и поднимая пыль, кричали во всю силу легких: „Люди Ахала! Слушайте, люди Ахала! Несравненный Тыкма-сердар, в храбрости которому нет равных, захватил у ак-паши Скобелева его легендарного коня! Горе генералу! У русских не хватит слез, чтобы восполнить такую потерю! Пусть здравствует наш Тыкма-сердар!“

Въехав в северные ворота крепости, Тыкма с гордым, независимым видом прошествовал на сером генеральском скакуне мимо белой кибитки Махтумкули-хана, мимо кибиток Омара и поднялся на холм Денгли-Тепе. Выхватив саблю, Тыкма вздыбил скакуна и вновь осадил его.

Толпы геоктепинцев, стоявшие внизу у кургана, встретили своего сердара восторженными криками.

Скобелев вернулся в Вами примерно через месяц. Ехал по ущелью, через Ходжа-Кала, где теперь находился верблюжий лазарет и где ветеринары лечили его скакуна. О нападении текинцев и захвате коня узнал в пути. Со злости и досады Скобелев велел арестовать главного ветеринарного врача, а казаков, оставшихся в живых после стычки с Тыкмой-сердаром, отправил в арестантскую роту.

В Бами генерал въехал молчаливо. Голову держал гордо, дескать, дьявол с ним, с конем. Но деланного безразличия хватило в нем ненадолго. Выслушав от князя Эристова подробности нападения текинцев, сказал:

— Господин полковник, не кажется ли вам, что в пропаже моего жеребца и в приобретении доктором Студитским коня у текинцев есть определенная связь?

— Ну что вы, господин генерал! — возразил Эристов. — Излишняя подозрительность. Доктор весьма аргументированно изложил свою полную непричастность к каким-либо пакостям.

— Будьте любезны, полковник, пришлите ко мне через часок Студитского, — распорядился Скобелев.

Помывшись после дороги и пообедав, командующий снял сапоги и мундир, облачился в турецкий халат и в таком домашнем виде принял доктора. Студитский вошел в генеральскую кибитку в сопровождении Эристова.

— Снимайте, господа, сапоги и садитесь на ковер, — предложил генерал. И, когда оба офицера выполнили его просьбу, сказал по-свойски: — Капитан, давайте поговорим откровенно?

— Я всегда готов, господин генерал-адъютант, — сдержанно отозвался Студитский, предвидя, что разговор вновь, как и прежде, будет нелегким.

— Я хорошо знаком с тем, как вы исцелили текинского хана: мне рассказывал Худайберды, да и от других слышал, — заговорил Скобелев. — Я допускаю мысль, что текинский хан в благодарность за спасенную жизнь подарил вам скакуна. Как говорится, добром ответил на добро. Но, господин капитан, как вам известно, через месяц-другой мы начнем осаду крепости, и тогда, может статься, исцеленный вами текинский хан занесет над моей головой саблю… А может быть, и над вашей. Вы способны защитить меня от своего друга-текинца, если такое случится? Вы поднимете на него руку?

— Господин генерал-адъютант, это исключено.

— Ну что ж, спасибо за честный ответ, — проговорил, насупившись, Скобелев и посмотрел на Эристова. — Вот так, полковник… Доктор наш, по крайней мере, не кривит душой. А Узатис клялся мне в верности, сапоги мне целовал… А потом ограбил и застрелил самого дорогого для меня человека на свете, родную мать. — Скобелев выпрямился, взглянул гневно на Студитского и выговорил с обидой: — Спасибо за честность, но если бы вы не защитили меня от текинского хана, Россия бы вам никогда не простила этого отступничества!