Чтение онлайн

— Русские нас хотят загнать в слуги к хивинскому хану. Неужели ты этого понять не можешь? — наставительно, но миролюбиво заговорил Тыкма-сердар. — Они не хотят сами управлять туркменами, потому что у нас много племен и у каждого племени свой хан. У нас нет своего государя.

Софи вновь задумался, помолчал и опять высказался:

— Но Нурберды хочет отдать туркмен в подданство персидского шаха! Разве там лучше, сердар? Мы всю жизнь воевали с шахскими хакимами, а теперь им прислуживать будем, так, что ли? Нурберды выдал свою сестру за персидского хана, породнился. Разве это спроста? А теперь тот перс все время гостит в Геок-Тепе. Тоже с умыслом. Он уже познакомил Нурберды с англичанами, и те обещали продать ему по сходной цепе новые винтовки. Русские трофейные винтовки текинцы продают на всех базарах, а на эти деньги хотят купить английские винчестеры. Тыкма-ага, подумай как следует! Не спеши лезть в силки. Попадешь, потом не вырвешься.

— Нет на свете человека, который перехитрит Тыкму! — гордо и с достоинством воскликнул сердар. — Ни персидским, ни хивинским Тыкма не станет. Мы поедем к Нурберды, чтобы сообщить о коварных замыслах русских. На этот раз они хотят взять нас с двух сторон. Скобелев с Каспия, Кауфман — с Амударьи. Посмотрим и послушаем, что скажет Нурберды, когда узнает о такой новости. Если к персидскому шаху запросится опять — уйдем от него в пески. Если объявит войну Скобелеву — поможем Нурберды-хану!

— Ох, сердар! Ты совсем не думаешь о своем народе. Если начнется война — в огне войны сгорят и наши люди и кибитки!

— Ты трус, Софи! — вспылил Тыкма-сердар. — Ты напуган прошлогодним бегством. Если нет у тебя своей храбрости — займи у меня!

Софи сник, не стал возражать больше. Так они, продвигаясь берегом, незаметно доехали до колодцев Игды и сухо распрощались.

На рассвете задымили тамдыры. Дым от печей потянулся в небо. Женщины, примостившись возле кибиток, замешивали тесто из последней муки, пекли чуреки. Мужья и сыновья, кому предстояла дальняя дорога, стали готовить коней.

Не простое дело — подготовить коня, чтобы мог он пройти сотню фарсахов по пескам, такырам и горам. И не зря испокон веков живет у туркмен неписаный порядок сбора в дорогу. Как только Тыкма объявил об отъезде, джигиты перестали кормить коней ячменем. Стали давать им лишь саман — мелко измолотую солому, от которой не разжиреешь. Кони едят ее неохотно. Но тем лучше для них — быстрее сбрасывают лишний жир и вес.

Сам Тыкма отправился за Узбой, занялся осмотром верблюдов. В походе они нужны не меньше, чем кони. Ведь пустыня — это сухой океан. В ней так же, как и в волнах, можно устать и не добраться до берега. Караван верблюдов в океане пустыни — надежный остров. От него можно удаляться и возвращаться к нему, но без него обойтись нельзя. На этом острове — запасы воды, провиант, оружие, порох, дробь и все иное, без чего немыслим длительный путь. Погибнут в пути верблюды — погибнут и люди. Вряд ли спасут кони, если окажешься без верблюдов посреди каракумской степи. Вот почему Тыкма доверил коней сыну и слуге, а верблюдами занялся сам.

Когда Тыкма вернулся, то увидел: все мужчины кочевья заняты разминкой коней. Одни гоняли скакунов по кругу, другие проезжались вдоль Узбоя — то шагом, то пуская своих красавцев в галоп; третьи — вовсе уехав в пески, к барханам, мучили до десятого пота коней там. Но и здесь, на приколе, по кругу, изрядно потрудились сыновья Тыкмы: со скакунов хлопьями сползала пена, и вид у них был такой, словно только что вырвались из преисподней.

На другой день все возобновилось. К утру четвертого дня черный, с белой отметиной на груди Кара-куш [1] Тыкмы-сердара осунулся настолько, что на него жалко было смотреть. Точно так же выглядел и скакун Акберды, Сары-куш — желтый красавец.

— Хватит, — сказал Тыкма. — Начинайте кормить.

Вскоре вокруг двух скакунов, поставленных возле кибитки, собралась вся семья Тыкмы: сыновья Акберды и семилетний Ораз, обе жены и внуки сердара. Принесли в атласном платке лепешки на бараньем сале. Тыкма разломил одну лепешку на две части и поочередно поднес лошадям: сначала Кара-кушу, затем Сары-кушу.

Через два дня снова начались испытания. Издавна так повелось: если лошадь, сбросившая лишний вес и пополнившая силы сдобными лепешками, могла после получасовой езды галопом обойтись лишь одним глотком воды, — эта лошадь считалась готовой к походу.

Джигиты всей сотней отправились на север — опять к тем местам, откуда начинали травлю волков, и оттуда пустили коней вскачь. Более получаса продолжалась дикая, с выкриками и свистом, скачка. Кони летели как птицы, легкость их была поразительной. Разве мог бы скакун иной породы сравниться с ними? Никогда! Ни английская, ни арабская, ни кабардинская не могут выстоять перед ахалтекинской лошадью. Туркменский конь может уступить лишь на первых шагах бега. Затем, когда он переходит в галоп, догнать его невозможно. Четыре фарсаха самой быстрой езды, не снижая темпа, — вот обычная норма ахалтекинца. И сейчас более получаса они неслись, обгоняя ветер и наполняя ветром халаты всадников. Прискакали все разом, вперед сердара вырваться не осмелился никто. Да и зачем? Не в этом суть скачки. Суть была в ином.' Возле кибиток стояли деревянные колоды с водой, из которых поили коней. Сразу же после езды джигиты бросили поводья, предоставив коням свободу. Но ни один скакун не побежал к воде. Кони продолжали носиться у кибиток, словно досадуя на то, что всадники слишком рано вывели их из дикой скачки.

— Теперь, друзья, отдохните сами и коням дайте покой. Завтра чуть свет отправимся в Ахал, — предупредил Тыкма.

Все, кому не в тягость пятидневный путь в седле, с ночевками на попоне, поехали с сердаром. Старики, женщины, в том числе и жены Тыкмы, выехали на верблюдах. Двигались в обычном порядке. Караван верблюдов, груженный печеным хлебом, мукой, ковурмой, солью, чаем, тулунами с пресной водой, двигался в центре. Конники, отрядами по пятьдесят человек, ехали впереди, слева, справа. Иногда джигиты удалялись от каравана на два-три фарсаха: заезжали к чабанам на колодцы. Иногда устраивали скачки, преследуя джейранов.

Кочевники, жившие у колодцев, посреди песков, снабжали Тыкму-сердара не только хорошей водой, но и новостями: кто куда отправился, кто бывал здесь в последние дни. Вести были чаще всего скудные и не представляли никакого интереса. Лишь после трех дней пути, уже на подступах к Копетдагу, свои люди, из рода сычмаз, сообщили сердару: Нурберды половину зимы провел в Мерве около молодой жены Гульджемал, а теперь стоит с войском в Геок-Тепе. Тыкма поблагодарил земляков за сведения и пустился в путь, дальше. На другой день всадники приблизились к Копетдагским горам и увидели свой родной аул Беурму.

Селение из двухсот глинобитных кибиток, обнесенное стеной, лепилось у входа в ущелье. По углам стен возвышались сторожевые башни. Стены глинобитные, без бойниц. Сильный враг мог бы свалить их при осаде. Но Тыкма обнес селение стенами не для того, чтобы прятаться от врагов. Стены оберегали его от внезапного нападения. Пока враг рвался в ворота и лез на стены, Тыкма успевал сесть на коня, а этого для него было достаточно. Скорее всего, стены служили для сохранения скота, а башни на них — для дозорных. Караульщики смотрели во все стороны. Стоило загореться огню в горах над Беурминским ущельем, это значило — идут персы. Дозорные тотчас объявляли тревогу, и Тыкма, сев на коня, достойно встречал непрошеных гостей. Так случалось не раз, и всегда сердар выходил победителем.

Но то, что случилось в конце прошлого лета, не шло в сравнение ни с какими набегами. Царский отряд, потерпев поражение от текинцев, в беспорядке отступал через Арчман, Вами, Беурму. Все, что попадалось ему под колеса и копыта, гибло: поля, дворы, кибитки, колодцы. Тыкма едва успел отправить своих сородичей на Узбой и сам бежал туда, боясь гнева Нурберды-хана.

Солнце закатилось за кручи Бендесена, огромная тень от горы легла на Беурму, и стало быстро смеркаться. Въехав в крепость, джигиты принялись развьючивать верблюдов, расседлывать коней. Кое-кто пошел осмотреть заброшенное подворье. Всюду виднелись следы огня: сожжены камышовые крыши и агилы, у стены бесформенной грудой валялись остатки сгоревшей юрты. Тут же догнивали трупы порубленных собак, и стервятники сидели поодаль, зорко наблюдая за прибывшим людом, в ожидании новой поживы.