Чтение онлайн

Никита Иванович считал необходимым сохранить сильную Польшу. В то же время он никогда не возражал против "всеми желаемого" - небольших территориальных приобретений для проведения границы по рекам. Ибо одно дело изменить только русско-польскую границу и совсем другое - совместно с Австрией и Пруссией принять участие в существенном урезании соседнего государства. Именно поэтому Панин предложил компенсировать отнимаемые территории за счет Молдавии и Валахии. Кроме него, эту идею никто не высказывал, и позднее под давлением обстоятельств от нее пришлось отказаться. Кстати сказать, утверждая, что Россия "не имеет никакого права на Польскую Лифляндию", Панин ошибался. Как заметил Н.Д. Чечулин, здесь сказалось "незнание древней истории России, вполне понятное в XVIII в."

Вопрос о целесообразности ослабления Польши еще долго беспокоил Панина. Позднее в одной из депеш русскому послу в Варшаве он писал: "Имея таким образом в виду округление границ соседей Польши, нельзя, однако, сомневаться, что и после этого эта республика может еще существовать на положении значительной державы и что части, которые будут от нее отделены, ничего, конечно, не потеряют от того, что не будут более под такой державою, которая в настоящее время представляет собой лишь xaoc и беспорядок". Похоже, что этими словами Никита Иванович хотел убедить не столько посла, сколько самого себя. Беспокоила Панина и этическая сторона раздела. Даже на Совете он заговорил о правах России на польские земли. Любопытно, что конфедератам такие сомнения были совершенно чужды. В начале войны они заключили с Турцией союзный договор для совместной борьбы с Россией. По договору конфедераты, в частности, "уступали" туркам Киев, а себе облюбовали территории, включавшие Смоленск, Стародуб и Чернигов.

В любом случае участие в разделе Польши для России и лично для Панина было вынужденным шагом. Если бы Россия стала противодействовать планам германских государств, пытаясь не допустить раздела, это привело бы к существенному ухудшению ее внешнеполитического положения. Был бы нанесен урон союзническим отношениям с Пруссией, в то время как Австрия с удвоенной энергией стала бы противодействовать русским интересам на Востоке. Если бы в Петербурге остались безучастны к разделу, это также привело бы к негативным последствиям. Произошло бы усиление германских государств, захватывающих польские земли, и, как следствие таких совместных действий, сближение между ними. Все это интересам России никак не соответствовало, и к достижению собственных целей русская дипломатия, таким образом, ничуть не приблизилась бы.

Соглашаясь на раздел, Россия получала тройной выигрыш. Во-первых, безопасную границу с Польшей. Во-вторых, как сказал на Совете Панин, успокоение "польского замешательства" и соответственно возможность вывести, наконец, из этой страны свои войска. И, в-третьих, нейтрализацию Австрии в вопросе о русско-турецкой войне. Но, для того чтобы решить эту третью задачу, необходимо было провести очень тонкую дипломатическую работу. Фридрих II предлагал попросту ухватить то, что плохо лежит. Панину же надо было сделать так, чтобы действия России, Пруссии и Австрии оказались взаимосвязаны, причем согласие Петербурга на раздел было бы обусловлено изменением австрийской политики в турецком вопросе.

Главное препятствие заключалось в позиции Вены. Австрийцы только что подписали договор с Турцией. За счет Польши они тоже успели поживиться и могли повторить удачный опыт, тогда как переговоры о каком-то тройственном соглашении о разделе были делом долгим, а успех их сомнительным. С точки зрения Кауница, синица в руках представлялась приобретением более предпочтительным, чем журавль в небе. Вену надо было заставить отказаться от этого заблуждения. Но австрийский министр был политиком ловким, и, чтобы провести его, Никите Ивановичу необходимо было проявить большую изобретательность.

Первые попытки договориться с Австрией результата не дали. Осторожные намеки Панина австрийский министр предпочитал не понимать и упорно настаивал на том, что русские условия мира с Турцией нереальны. Тогда Панин ускорил переговоры с Пруссией. Фридриху II очень хотелось прибрать к рукам польские земли, причем аппетиты его были так велики, что их приходилось умерять. Много споров, в частности, вызвал вопрос о Гданьске, который Панин категорически отказывался отдать королю. Впрочем, Панин хорошо знал характер Фридриха и умел пользоваться его слабостями. Никита Иванович то активно обсуждал с Сольмсом детали будущего соглашения, то вдруг выказывал полное равнодушие к этому вопросу. Король нервничал, пугался, что в Петербурге передумают, и шел на уступки.

Когда, наконец, детали конвенции были согласованы, Панин отправил в Вену письмо, в котором открыто сообщал о планах России и Пруссии и предлагал австрийскому двору присоединиться к этому предприятию. Одновременно в Вену было послано еще одно письмо от имени Екатерины. В нем ясно давалось понять, что от своих требований в отношении Турции Россия не откажется.

Получив такие послания, Кауниц растерялся. С одной стороны, он обязался помогать Турции против России, причем Австрия уже успела получить первую порцию турецких субсидий. С другой стороны, русское предложение было уж очень заманчивым. К тому же существовала опасность, что в случае отказа венского двора Пруссия и Россия осуществят раздел попросту без его участия, Кауниц мучился недолго. Он был весьма гибким дипломатом, и повернуть внешнюю политику Австрии с одного направления на противоположное ему ничего не стоило. За считанные дни он убедил Марию Терезию не ратифицировать договор с Турцией и согласиться на участие в совместном разделе. Вернуть Порте полученные от нее деньги, естественно, забыли.

Письмо Панина было отправлено в Вену 5 декабря 1771 года. Уже 17 января Кауниц пригласил к себе русского посла Голицына и, беседуя с ним, подчеркнуто любезно сообщил, что он не только согласен участвовать в польских делах, но и полагает возможным "отобрать еще земли у кого другого, имеющего в ней излишек". На вопрос удивленного Голицына, имеется ли в виду Турция, князь ответил утвердительно.

Заручившись принципиальным согласием Кауница, Панин применил еще одну маленькую хитрость. Конвенция по польскому вопросу между Россией и Пруссией была подписана 6 февраля 1772 года и ратифицирована 4 марта. Панин предложил проставить другие даты: подписание - 4 января и ратификация - 4 февраля. Благодаря этому в начавшихся переговорах с австрийцами на конвенцию можно было ссылаться как на свершившийся факт и, соответственно, лишить их возможности предлагать изменения в ее содержание. Хитрость эта оказалась очень к месту, потому что, как только началось обсуждение деталей соглашения, Фридрих II и Кауниц немедленно сцепились из-за размеров захватываемых территорий, и Панину приходилось постоянно призывать своих партнеров к сдержанности.

Пока соседи Польши решали судьбу этого государства, в русско-турецких отношениях происходили важные сдвиги. В марте 1772 года, перед новой военной кампанией, великий визирь предложил начать мирные переговоры. В мае было заключено перемирие, так что военные действия в 1772 году фактически не велись. Переговоры было решено вести в местечке Фокшаны, близ Бухареста. В сложившихся условиях предложение визиря открывало реальный шанс для заключения мира. С прекращением войны следовало торопиться еще и потому, что внутриполитическое положение страны вызывало все большую тревогу. Война стоила России уже примерно 30 миллионов рублей. Государственная казна с такими расходами справлялась с большим трудом. Постоянные рекрутские наборы вызывали сильное недовольство населения. В начале 1772 года в Петербург стали поступать сообщения о бунтах среди яицких казаков. Затем волнения начались на Дону и Волге. С миром следовало торопиться, но вновь возникли неожиданные препятствия, на этот раз в самом Петербурге.

Еще в 1770 году Григорий Орлов предложил радикальное средство решения турецкого вопроса - поход на Константинополь. Румянцев, когда узнал об этой идее, отнесся к ней без энтузиазма. По его мнению, имеющихся у России сил для такой операции явно не хватало. Вся эта затея определенно пахла авантюрой. Тем не менее проект столь блистательного предприятия не давал императрице покоя. Она даже поделилась своими планами с Вольтером. Если бы братьям Орловым, а именно они должны были возглавить поход, удалось изгнать неверных из Царьграда, Екатерине были бы гарантированы слава и восхищение всей Европы. Привело это к тому, что внешняя политика петербургского двора как бы раздвоилась. Панин и Румянцев готовились в Фокшанах к серьезным переговорам, чтобы заключить мир с Турцией. Екатерина и ее единомышленники рассматривали переговоры всего лишь как повод для отсрочки военных действий, необходимой для подготовки похода на Константинополь.

Незадолго до начала Фокшанского конгресса турки освободили А.М. Обрескова. Возвращение русского посла в Петербурге считали обязательным условием любых переговоров о мире. Обресков, прослуживший в Константинополе почти тридцать лет, прекрасно знал эту страну, нравы ее правителей и свободно владел турецким языком. Лучше него с переговорами в Фокшанах не справился бы никто. Однако Екатерина, видимо, опасаясь, как бы деятельность Обрескова не оказалась слишком успешной, назначила его лишь вторым уполномоченным на конгресс. А в качестве первого, к величайшей досаде Панина, определила Григория Орлова.