Чтение онлайн

В чем Панина следует упрекнуть, так это в недостаточно строгом отборе учителей. Среди них были, пожалуй, лишь две незаурядные личности - Семен Андреевич Порошин, учивший цесаревича математике, и отец Платон, преподаватель закона божьего. Порошин вошел в нашу историю как автор замечательных записок, содержащих интереснейший материал о двух годах жизни Павла. Следует, правда, добавить, что, оставив свои записки, Порошин оказал бесценную услугу историкам, но сомнительную - своему ученику.

Очень многие позднейшие исследователи с удивительной легкостью объясняли деятельность и черты характера императора Павла I через поведение Павла-ребенка. Историк Н.К. Шильдер, например, всерьез утверждал: "Того, что завещало нам честное перо Порошина, вполне достаточно, чтобы сказать: перед нашим взором в лице десяти- и одиннадцатилетнего мальчика является законченный образ будущего императора с его привлекательными и дурными особенностями характера..." При таком подходе из записок Порошина извлекали лишь примеры несдержанности, упрямства или капризов Павла, а заодно делали вывод о том, что Екатерина в конфликте со своим сыном была права, ибо цесаревич якобы еще в младенчестве обнаруживал чуть ли не признаки душевной болезни. При непредвзятом чтении Порошина складывается иное впечатление.

Действительно Павел бывал и впечатлительным, и нетерпеливым. Примеров тому у Порошина достаточно. Но много ли на свете найдется десятилетних детей, которые никогда не капризничают? Павел, если исходить из записок Порошина, и вправду был несколько нервным, но в целом вполне нормальным ребенком. Более того, это, несомненно, добрый и умный мальчик, обладающий чувством юмора и, кстати сказать, наделенный незаурядными математическими способностями, что Порошин неоднократно подчеркивает. Откуда же тогда у императора Павла I те неестественные вспыльчивость, резкость, подозрительность, явно чрезмерные для нормального человека? На этот счет высказывалось множество предположений. Одна из версий была в свое время записана со слов очевидца событий князя Лопухина.

Произошло это, когда Павел был еще великим князем, по мнению Шильдера, в 1778 году. Однажды Павел внезапно заболел. Состоявший при нем лейб-медик определил, что цесаревичу был дан яд, и немедленно принял меры. Павла удалось спасти, но с этого времени нервная система его оказалась совершенно расстроенной. Его страшные порывы гнева были не чем иным, как болезненными припадками. В такие минуты император бледнел, черты лица его искажались до неузнаваемости, ему вдавило грудь, он выпрямлялся, закидывал голову назад и начинал задыхаться. Если Павел, придя в себя, вспоминал о том, что говорил или делал во время припадка, то обязательно отменял отданные в это время приказания и старался загладить последствия своего гнева. Правда это или нет, судить наверняка невозможно. Но вернемся к детству великого князя.

Вторым его учителем, достойным упоминания, был отец Платон, архиепископ тверской, позднее митрополит московский. В учителя к цесаревичу он был приглашен по совету Никиты Ивановича. Отец Платон был одной из наиболее ярких фигур своего времени, человеком очень умным, образованным, но своенравным. Панин был высокого мнения о Платоне, хотя однажды высказал опасение, что придворные нравы могут дурно повлиять на святого отца. Так оно, видимо, и произошло. О Платоне рассказывали, что он, благославляя даму, мог заодно преподнести ей розу. Законоучитель наследника престола слыл большим знатоком трудов не только отцов церкви, но и Вольтера, Гельвеция и Руссо.

Непомерная гордыня нередко ставила отца Платона в трудное положение, и он часто конфликтовал с сильными мира сего, в том числе и с коронованными особам. Обыкновенно Платона выручал его необычайный ораторский дар. Современники единодушно признают, что речи отца Платона всегда производили потрясающее впечатление. Сама Екатерина однажды после его проповеди изволила признаться: "Отец Платон делает из нас все, что хочет; хочет он, чтоб мы плакали, мы плачем; хочет, чтоб мы смеялись, мы смеемся".

Остроту ума Платон сохранял до последних лет жизни. В 1796 году с ним произошел такой случай. По восшествии на престол Павел стал награждать духовных особ орденами. Платон осудил это новшество. Император рассердился и, отправляясь на коронацию в первопрестольную, решил досадить Платону. Он заявил, что будет помазан на царство в московском кафедральном соборе, но петербургским митрополитом. Платон к тому времени был уже совсем дряхл и, казалось, готовился отойти в мир иной. Узнав, однако, о приезде Павла, он приказал отвезти себя в Петровский дворец.

Павел, увидев московского митрополита, нахмурился, но тут Платон начал приветственную речь. Очевидец вспоминал, что поначалу говорил он "почти угасшим голосом; он имел вид мученика первобытной церкви, стоящего перед римским префектом, но затем, одушевляясь постепенно, наговорил таких прекрасных вещей, что для того, чтобы лучше слышать его, круг слушателей мало-помалу сплотился вокруг него. Император поражен, митрополит замечает это, его голос крепнет, красноречие увлекает его; взволнованный император ловит себя на слезе, императрица дает полную волю своим слезам, все собрание растрогано. Тогда-то Платон громовым голосом призывает благословение на нового императора и производит такое поразительное впечатление, что их величества бросаются к его рукам, точно для того, чтобы не упустить его. Никогда я не видел более трогательной сцены". Благодаря своим незаурядным способностям и силе личности Платон сумел еще в детские годы Павла внушить ему религиозное чувство и, несмотря на эпизодические размолвки, до конца своих дней пользовался доверием и дружбой императора.

Другая ошибка, которую историки обыкновенно ставят в упрек Панину-воспитателю, заключается в том, что он якобы сделал наследника престола пруссофилом. Вряд I ли это так. Павел был не пруссофилом, он был поклонником порядка и, что касается армии, сторонником строгой дисциплины. В тогдашней Пруссии, по мнению всей Европы, государственные учреждения и армия содержались в образцовом порядке. Им подражали везде, поэтому трудно осуждать Павла за то, что он, подобно другим монархам, стремился перенять у Фридриха II полезные нововведения. Другое дело, что полезное, с точки зрения Павла, не всегда оказывалось таковым в действительности.

Не был он и поклонником лично Фридриха II. В 1776 году Павел совершил поездку в Берлин. Принят он был весьма ласково, однако в его многочисленных письмах в Петербург нет и тени восхищения королем. Фридрих перед отъездом Павла из Берлина уговорил его и своего племянника, наследника престола, поклясться друг другу в вечной дружбе. Однако, когда Павел стал императором, ни клятва, ни образцовые прусские порядки не помешали ему из политических соображений разорвать отношения с этой страной.

Наконец, третьей и главной педагогической ошибкой Панина обычно считают то, что он внушил своему воспитаннику критическое отношение к делам Екатерины. Отрасти это так. У великого князя были свои взгляды на политику, и в этом сказывалось влияние Паниных. Еще когда Павел был подростком, взрослые позволяли себе в его присутствии критиковать некоторые правительственные меры, то есть фактические распоряжения Екатерины. Никита Иванович такие разговоры не пресекал. Более того, и он, и его брат старались внушить Павлу свою точку зрения на внешнюю и внутреннюю политику. А их мнение часто расходилось с тем, что думала императрица.

Справедливости ради надо сказать, что в охлаждении между Павлом и его матерью после совершеннолетия великого князя во многом виновата сама Екатерина. Прежде он был для нее ребенком, подростком, предметом нечастых хлопот, и только. Но вот Павлу исполнилось 18 лет, и положение сразу изменилось. Цесаревич стал политической фигурой. Можно было ожидать, что теперь он, полный энергии и замыслов, сможет приложить свои силы на поприще, к которому был призван по праву рождения. Ничуть не бывало. Екатерина не только не уступила престола, на что, в общем-то, никто и не рассчитывал, но и близко не подпустила своего сына к государственным делам. Императрица даже не привлекла цесаревича к участию в заседаниях Государственного совета, что было воспринято как демонстрация, как откровенное пренебрежение сыном. Павел неизбежно должен был затаить обиду. Под влиянием Паниных он презирал фаворитов и при этом вынужден был наблюдать, как фаворит Потемкин, стремительно возвышаясь, по существу, занимает в государстве то место, которое должно было принадлежать ему, Павлу.

Недовольных царствованием Екатерины было много, и она знала, что непопулярна в народе. По крайней мере, случаев убедиться в этом у нее было достаточно. В 1775 году, например, императрица во время посещения Москвы решила отметить день своего рождения. Во дворце был устроен бал, однако, к величайшему недоумению виновницы торжества, залы остались полупустыми. Среди московского дворянства желающих поздравить государыню оказалось очень мало.

В тот же день Екатерина велела обнародовать указ, рассчитанный на то, чтобы завоевать любовь простонародья, - о понижении налога на соль. Полицмейстер по ее приказу вышел из дворца и объявил народу о монаршей милости. Каково же было ее разочарование, когда горожане, вместо того чтобы возликовать, молча перекрестились и разошлись. Зато Павел стал в Москве всеобщим любимцем. Когда он во главе своего полка вступил в город, толпа окружила великого князя, оттеснила его от прочих всадников и восторженно выражала ему свою преданность. Павлу это очень льстило, и он с удовольствием разговаривал с простолюдинами.