Чтение онлайн

Так что укладывал Варежку я один. Горел ночник, окрашивая стены и потолок в уютные красно-оранжевые тона. Я спросил, какую сказку она хочет услышать: новую или любимую старую, книжную или мной сотворенную.

Но дочка меня огорошила.

— Пап, расскажи мне о смерти.

Она повернулась к стене, поудобнее устроила голову на подушке и закрыла глаза, приготовившись слушать.

Я помолчал с минуту и заговорил — медленно, стараясь не выдать чувств, в которые она погрузила меня своей бесхитростной просьбой.

— Что я могу тебе рассказать, солнышко… Смерть — она для каждого своя. Те, кто живут худо и совершают зло, боятся ее. Смерть приходит к ним страшным зверем, жутким — как тигр, что тебя мучает. Она заглатывает их целиком, невзирая на крики и мольбы. Но к тем, кому нечего стыдиться, кто прожил жизнь достойно, она спускается с небес белой птицей, невесомо касается макушки и забирает с собой — без боли, легко и радостно.

— А моя — какой она будет?

— Ну, ты ведь у нас не успела совершить дурных поступков, верно? Значит, к тебе она слетит белой птицей. Или придет добрый зверь, похожий на твоих волков, и лизнет тебя в лоб. А может, прискачет Единорог из волшебного леса, посадит на спину и увезет.

— А потом?

— Потом?..

— Что будет после того, как я умру?

Я снова задумался. Меня нельзя причислить к упертым атеистам, но и в верующие я не годился. Агностик — как и большинство людей моего поколения и рационального склада ума. О том, что будет за последней чертой, представление имелось смутное: говорят и пишут на эту тему много и очень разное — а как проверишь? Но сейчас я готов был покривить душой и присоединиться к сонму тех, для кого 'Бог есть любовь' или 'Бог — справедливый и милосердный Отец'.

— Там тебе будет хорошо, малышка. Там ты встретишь много птиц и зверей, и бабочек которые вымерли здесь. И не в зоодоме — на воле. Там всегда будет светить солнце…

— А еще? — Варежка повернула голову от стены и взглянула на меня одним глазом.

— Еще… — Меня осенило: — Там будет так, как в твоем мире, куда ты впустила меня сегодня. Только без тигра и грустных воспоминаний.

— Думаешь?..

Я неуверенно пожал плечами.

Она неожиданно улыбнулась.

— Ладно, это не страшно: я тебе расскажу.

— Как… расскажешь?

— Очень просто: буду тебе сниться и все-все подробно рассказывать.

Она вдруг вытянулась, повернулась ко мне не только лицом, но всем телом, и стала очень серьезной.

— Папа, пожалуйста, поговори с мамой!

— О чем, малыш?

— Отпустите меня — ты и мама. Пожалуйста! Мне уже сейчас часто бывает очень больно, а скоро мои волки совсем ослабнут. Ты ведь видел: они совсем израненные. Я не хочу, чтобы они ушли раньше меня. Я не хочу ТАК умирать. Можно ведь уйти без боли — как Максим.

— Кто? — Я не сразу сообразил, что так звали ее соседа по палате. — А, вот ты о чем. Я понимаю, малыш, но и ты пойми: нам с мамой так страшно тебя потерять. Каждый лишний день с тобой — немыслимая радость и драгоценность. И ведь есть лекарства… Может, зря ты от них отказываешься?

— Ты думаешь только о себе. О себе и о маме. А как мне — тебе все равно.

Она снова отвернулась к стене, прямая, как солдатик, и замолчала.

Когда я потянулся поправить сползшее одеяло, она дернулась от моего прикосновения, как от удара.

Вернувшаяся Алиса застала меня на кухне перед пепельницей, полной окурков.

Не дав ей времени даже присесть, я коротко изложил просьбу дочери.

— Нет, — еще короче отозвалась она. Судорожно-односложно: — Нет.

Я не спорил и не доказывал. Молча смотрел, как она вставала, ходила, садилась и снова вставала.

— Нет, — она рвала, не глядя, какие-то бумаги, забытые на столе. Спотыкалась о стулья. — Нет, нет.

Мы одновременно вздрогнули — из комнаты донесся стон. У Варежки начался очередной приступ.

Я сидел рядом с ней на кровати и поглаживал руки, мятущиеся, словно два испуганных зверька. Алиса то входила в комнату, то уходила в ванную — наверное, плакать. Она не хотела плакать при мне — боялась, что от слез маска железной леди подтает, сползет с лица и под ней окажется что-то совсем жалкое и беспомощное.

С утра я поехал к лечащему врачу за документами на эвтаназию и рецептом на ампулу со смертельным лекарством. Готовился к долгой убедительной речи, но он перебил меня на первой же фразе:

— Не надо ничего объяснять: все очевидно. Я зайду к вам сегодня вечером, оставьте адрес. Все нужные бумаги привезу с собой, вам останется только расписаться.

— Думаю, я сумею справиться сам. Зачем вам утруждать себя? Вы только объясните, что и как делать. Это ведь укол, да?

Он вздохнул и потер виски, словно от великой усталости.

— Если вы сделаете это сами, вас будут судить за убийство. Отправляйтесь-ка вы домой и, как ни абсурдно это звучит, постарайтесь отдохнуть. На вас лица нет. Я все понимаю, но и вы поймите: жизнь на этом не останавливается. Вы еще молоды, и ваша жена молода, вы еще сможете родить ребенка, и, бог даст, не одного.

Я едва сдержался, чтобы не врезать в сочувственное интеллигентное лицо. Вместо этого нацарапал адрес, кивнул на прощание и вышел.

Домой? Отдыхать?..

Похорон в нашем мире давно не существует. Сначала, в первые годы после Катастрофы было не до этого, а потом пошло само собой, по инерции. Это прежде, до моего рождения существовали кресты и памятники, могилки и урны, поминки и некрологи. Сейчас же приезжает чиновник с парой санитаров и выписывает свидетельство о смерти с лиловой печатью в нужном месте. Тело забирают и сжигают в общественных печах. Пепел же развозят по огородам и оранжереям — в качестве удобрения. Овощи и фрукты, питаемые смертью, вырастают крупнее и сочнее.

Господи, я и не думал, что может быть хуже, я и не знал, что так бывает……

6.

Первые дни после того, как все закончилось, помню урывками. Не события, не поступки, а образы и ощущения.

Помню, что было душно и, распахнув окно, я подолгу замирал возле него, обдуваемый всеми ветрами, пока не становилось промозгло и сыро. Еще один проблеск — волны тошноты, теплой и гадкой, заливающей все тело, от темени до ступней. Мыслей не было.

То ли на пятый, то ли на пятнадцатый день случайно заметил себя в зеркале. Я постарел на полжизни и, судя по виду, вот-вот мог отправиться следом за дочкой. От собственного отражения стало противно. Опять наползла тошнота. Заставил себя встать под ледяной душ и минут пятнадцать ощущал, как жесткие струи выбивают из меня — нет, не отчаянье — но одурь и апатию.