Чтение онлайн

Обратно мы долго шли молча.

— Не зря, — пробормотала Алиса у входа в метро, словно услышав мои мысли, — не зря мы лезли.

— Рад, что тебе полегчало, — буркнул я.

— Знаешь, мне сейчас пришло в голову, какими могут быть рай и ад. Если они есть, конечно. Рай — это когда, умерев, ты снова и снова проживаешь лучшие моменты прожитой жизни. Ад — когда постоянно возвращаешься к самым тяжелым и темным часам и дням.

— Что ж, — взвесив в уме ее картинку, я бодро кивнул. — У нашей Варежки темных дней было немного. После контакта я знаю это доподлинно. Значит, ей хорошо… там.

— Не сомневаюсь. Но я думала сейчас о себе. Если я попаду в ад — а я, наверное, его заслужила, — будут долго-долго — вечно — прокручиваться нынешние дни.

'Попаду в ад', 'я его заслужила' — что я слышу? И это моя рациональная, супер-интеллектуальная подруга? Не удивлюсь, если через пару дней встречу ее в платочке, с потупленными очами — апологеткой одной из христианских сект. И о чем мы с ней будем тогда говорить, хотел бы я знать…

Алиса выжидательно молчала. Ждала, что я примусь бурно переубеждать: 'Да что ты, да какой там ад! Не за что тебе быть в аду: ну, подумаешь, любящей женой быть не способна, ну, пара дюжин любовников… Но это же пустяки!'

— Да что ты, какой там ад? Нет у тебя грехов, Алиса, а если и есть, то пустяшные. И ты их давно искупила.

8.

Я болен, я серьезно болен. Сегодня окончательно в этом убедился.

Прошло две недели, как умерла Варежка, и я впервые выбрался на работу. Надо сказать, шеф не настаивал на моем присутствии, он даже уговаривал взять отпуск на месяц-полтора и подлечить нервную систему, но я физически не мог больше находиться дома, в опостылевших стенах — слышавших Варькин смех и Варькины забавные словечки.

Сеанс прошел отвратительно. Я не сумел — точнее, не захотел — разбираться, в чем было дело, и, поскольку крови и трупов не обнаружилось, нацарапал нейтральное УБ. После машинной 'чистки' дико разболелась голова. Наелся таблеток, услужливо предложенных Любочкой, и до позднего вечера сидел в своем кабинете, изображая погруженность в бумаги пациента, а на самом деле тянул время, стремясь подольше пробыть в месте, которое не хранило воспоминаний о Варежке. Точнее, почти не хранило.

Возвращался перед самым закрытием подземки.

Улицы были безлюдными, сыпал мелкий дождь, назойливый, как летний рой мошкары (если не врут книжки, что когда-то было чрезмерное обилие насекомых). Черт дернул эту нищенку попасться мне на пути! Возможно, если бы я ее не встретил, пребывал в незнании относительно того, кто я есть на самом деле, еще неопределенное время. Впрочем, раньше или позже — какая разница?

То была самая обыкновенная попрошайка — такие в изобилии топчутся у входа в подземку и на перекрестках улиц, жалобно ноют, заглядывая в глаза и путаясь под ногами. Правда, столь поздно этот народец попадается не часто — не хлебное время. Ободранная фигура кинулась ко мне, заведя свой слезливый речитатив. На вид ей было лет двенадцать, но, скорее всего, она была старше. Серые волосы клочьями пакли окружали немытое лицо, губы были разбиты, на плечах болтался старый мужской пиджак, придавая сходство с огородным пугалом.

Я хотел пройти быстрыми шагами мимо, поскольку ни симпатии, ни жалости профессиональные нищие у меня не вызывают, но она вцепилась грязной лапкой в полу моей куртки. Зря она так сделала…

Меня мгновенно накрыло. На этот раз обошлось без световых спецэффектов — лишь кольнуло за левым глазом, и мозг затопила ярая жаркая волна. Я знал, почему так ненавижу эту оборванку, отчего хочу сдавить ее горло и жать, жать — пока не хрустнут переломанные шейные позвонки. Она была так не похожа на мою дочь, эта грязная маленькая дрянь, умудрившаяся изгадить само понятие детства, фальшивая насквозь, жалкая пародия на беззащитность и искренность. Так почему ей позволено жить, после того как не стало моей? Настоящей…

Спасли нищенку два фактора. Первый — мое забившееся в дальний угол сознание продолжало пусть слабо, но попискивать. Всеми силенками оно пыталось подавить или хотя бы придержать шальную алую бурю. Вторым была школа жизни, которую прошла девчонка. Наученная опытом, едва взглянув мне в лицо, она стремительно ломанулась в сторону и скрылась за домами. Думаю, она сумела бы вырваться, даже схвати я ее за горло: дети улиц, как тараканы — самый быстрый, жестокий и ко всему приспосабливающийся народец.

Хорошо помню обратную дорогу — одно из самых ярких и отвратительных впечатлений последнего времени.

Поняв, что жертва скрылась, мой внутренний маньяк набросился на меня самого. Он остервенело грыз мои мозги, то предлагая взору картинки изуродованных и еще теплых детских тел, вид которых вызывал отчего-то дикое физическое желание, то, наказывая за попытки сопротивления, сверлил виски черно-алой болью.

Дома я едва дополз до кровати и сразу же погрузился в болезненный сон. В нем я уже совершенно не властвовал над собой и предавался самой разнузданной и кровавой мерзости, какую только могло выдумать и подсунуть мне подсознание.

Проснувшись, почувствовал себя очень странно — почти хорошо. Что-то страшное во мне, поселившееся за левым глазом, нашептывало, уговаривало, убеждало, что наяву будет гораздо круче, ярче и полнее, чем в снах, от которых продолжало грохотать сердце и на лбу не просохла испарина.

Упорно приходил на память Скун: его понимающая усмешка, его слова о том, что в каждом обитает чудовище, Кромешный Хозяин, спящий до поры до времени.

Если мои приступы не есть признаки пробуждающегося Хозяина, то что это?..

9.

Никогда не считал себя высоконравственной личностью, но, как и у всех, внутри у меня имелась вживленная с детства — а то и с рождения — иерархия ценностей, четкая градация добра и зла. Отчасти совпадающая с общепринятыми стандартами морали, отчасти своя собственная. В этой самодельной иерархии убийство, да еще зверское, на которое толкало меня растущее безумие, было самым низким поступком из всех возможных. Совершив его, я не только пойду против социума, но уничтожу, в первую очередь, самого себя. Поэтому я решил бороться. В конце концов, я немало лет имел дело с сумасшедшими, странствуя у них внутри, и потому должен справиться. Должен справиться, черт возьми…

Я позвонил шефу и объявил, что беру так усиленно навязываемый мне отпуск. Затем забаррикадировался в квартире, прибив изнутри навесной замок и забросив ключ на антресоли. Смысл этого поступка сам толком не понимал — запереть и заморить голодом своего монстра? Исключить все источники соблазна?..

Трое суток просидел взаперти, не отвечая на телефонные звонки, подъедая остатки круп и ощущая себя полным кретином. Внутри было тихо — ни признака чужого присутствия или некрасивых желаний. Когда кончились сигареты, не выдержал — отрыл ключ и выполз на лестничную клетку. Тут меня пробрал абсурд ситуации, и я расхохотался, тычась лицом в стену. Смех мало чем отличался от истерических рыданий…