Чтение онлайн

Он и его адвокат, г-н Батлер, также обладали высоким чувством шоуменства и были полны решимости, добиваясь справедливости и возмещения ущерба, устроить Вашингтону, прессе и публике представление, которое они не скоро забудут. Когда в ноябре 1857 г. партия Леви прибыла в Вашингтон на слушания, она разместилась в нескольких номерах отеля Gadsby'a Hotel, а когда собралась отправиться в здание ВМФ, то выбрала маршрут, который вел их по Пенсильвания-авеню, мимо Белого дома, где Урия мог с драматическим видом указать на свою монументальную статую Томаса Джефферсона, стоявшую, покрытая снегом, на лужайке Белого дома. Участники заседания — Урия, Батлер, его помощники и миссис Леви — вошли в зал заседаний и заняли свои места.

Как и предупреждал Батлер, обвинение начало с попытки внести в протокол шесть военных трибуналов Урии. Батлер быстро возразил, заявив, что эти военные трибуналы проводились по поводу конкретных действий в прошлом и не имеют отношения к слушаниям, поскольку эти действия не рассматриваются. Его возражение было отклонено. Затем Батлер заявил, что если материалы военного трибунала будут приобщены к делу в качестве доказательства, то следует рассмотреть справедливость и обоснованность каждого решения и заслушать доказательства — процесс, который занял бы месяцы. И снова его ходатайство было отклонено.

После того как выводы всех военных трибуналов были зачитаны, что заняло несколько дней, ВМФ развернул свою мощную атаку против Урии. Один за другим обвинение приводило длинный ряд офицеров для дачи показаний о некомпетентности Урии Леви, его ненадежности и общей нежелательности. Один из офицеров заявил, что Урию «в целом не любят». Другой свидетельствовал, что «репутация у него низкая». Коммодор Мэтью Перри отметил, что в нем «нет ничего особенно примечательного, кроме того, что он довольно импульсивен и эксцентричен в своих манерах, любит говорить о себе и своих профессиональных требованиях». Коммодор Сайлас Стрингем сказал: «Он очень тщеславен, и его манера вмешиваться в разговор двух или трех человек была неприятна». Обвинения были расплывчатыми и неопределенными, а поскольку с момента последнего командования Урии прошло так много времени, у свидетелей были большие проблемы с датами: один из офицеров настаивал, что работал с Урией четыре года, хотя они были знакомы только во время его службы на корабле «Вандалия», то есть два года. Один из офицеров, признавшийся, что совсем не знал Урию, сказал, что инстинктивно чувствовал, что Урия — плохой человек. «Я чувствую, что он не годится для надлежащего исполнения обязанностей капитана», — сказал он.

Теперь настала очередь защиты. Бенджамин Батлер привлек к даче показаний в пользу Урии не менее тринадцати офицеров, находящихся на действительной службе в ВМС, и шесть бывших офицеров. Еще трое прислали письменные показания. Этих свидетелей возглавлял старый друг Урии старший коммодор Чарльз Стюарт, начальник военно-морской верфи в Филадельфии, который заявил: «Когда капитан Леви служил под моим началом, он выполнял свои профессиональные обязанности к моему полному удовлетворению. Я считал его компетентным в 1818 году и считаю его компетентным сейчас. Я был бы рад видеть его на своем корабле под моим командованием». Другие свидетели были столь же хвалебны, и свидетель за свидетелем утверждали, что в основе всех бед Урии лежал антисемитизм.

После того как девятнадцать свидетелей дали показания, а показания были зачитаны, суд, очевидно, ожидал, что защита будет излагать свои аргументы. Но господин Батлер припас на конец особый сюрприз. Дальше произошло зрелище эпического масштаба, подобное тому, что столетие спустя придумал Сесил Б. Де Милль. Двери зала суда распахнулись, и в него хлынул поток свидетелей, состоящий из самых выдающихся людей Америки, представителей всех сфер деятельности и профессий, готовых подтвердить честность, порядочность и мужество Урии Леви. Среди них были президенты банков, коммерсанты, врачи, комиссары, редактор газеты New York Globe и губернатор штата Нью-Джерси. Здесь был и дальний кузен Урии, Генри Хендрикс, и сенатор Дикс, и конгрессмен Аарон Вандерпул, и Натан Эли, президент пожарной страховой компании Питера Купера, и Джеймс Х. Блейк, бывший мэр Вашингтона. Иудеи и христиане, главы компаний и известные адвокаты — один за другим они поднимались на свидетельскую трибуну, чтобы выступить в защиту Урии Леви. В общей сложности показания дали еще пятьдесят три свидетеля, доведя общее число свидетелей защиты до семидесяти пяти. Это было потрясающее представление, которое могло бы показаться комичным, если бы не отличие и очевидная искренность людей, участвовавших в нем. И, конечно же, это был спектакль для трибуны, поскольку с каждым новым судебным днем, с вызовом новых свидетелей внимание американской прессы и общественности все больше приковывалось к тому, что происходило в крошечном зале вашингтонского суда перед относительно малопримечательным следственным органом ВМС. Американцы, никогда не слышавшие ни об Урии Леви, ни о таком понятии, как антисемитизм, теперь воспряли духом и стали занимать разные стороны. В течение нескольких недель, пока шло судебное разбирательство, казалось, что газеты могут писать, а американцы — говорить, ни о чем другом.

Семьдесят пять свидетелей были нелегким испытанием, но, конечно, один голос должен был прозвучать, чтобы завершить шоу: голос Урии. Он достиг своего звездного часа. 19 декабря 1857 года в десять часов утра — суд продолжался уже более месяца — Урия поднялся на ноги и начал: «Мои родители были израильтянами, и я был воспитан в вере моих предков....». Через три дня, 22 декабря, он закончил словами: «То, что сегодня является моим делом, если вы уступите этой несправедливости, завтра может стать делом римского католика или унитария, епископала или методиста, пресвитерианца или баптиста. Есть только одна гарантия, и она заключается в честной, искренней, непреклонной поддержке мудрых, справедливых, беспристрастных гарантий Конституции. У меня есть полная уверенность в том, что вы будете верно придерживаться этой гарантии, и поэтому с такой же уверенностью я отдаю свою судьбу в ваши руки». Члены совета директоров ошеломленно переглянулись. Урия сел на место, что репортер назвал «спонтанной вспышкой искренних аплодисментов».

«Это была, — писала одна из вашингтонских газет, — одна из самых славных, если не сказать блестящих, просьб за всю историю военно-морского флота Соединенных Штатов: просьба о том, чтобы «все было правильно!». Это стало венцом карьеры Урии Леви: в нем говорил полувековой опыт, опыт моряка, но самое главное — опыт американского еврея».

Вердикт суда был единогласным: «Леви морально, умственно, физически и профессионально пригоден к военно-морской службе и ... должен быть восстановлен в рядах ВМС».

Теперь, когда секрет был раскрыт, когда антисемитизм поразил и Америку, как это было на протяжении столетий в реакционной Европе, и лежал на виду у всех — живой, трепещущий, неприятный, факт, с которым нужно было бороться в вооруженных силах, как и в гражданской жизни, — немедленной реакцией стала крайняя неловкость. Теперь военно-морской флот с большим опозданием начал искупать вину за то, как он обращался с Урией. После долгих лет игнорирования его просьб о назначении на морскую службу, спустя всего четыре месяца после вынесения вердикта следственным судом, министр ВМС почтительно спросил его, не желает ли он принять командование шлюпом «Македонский», снаряжаемым в Бостоне, и отправиться на нем в Средиземноморский флот. Урия изящно ответил, что сочтет за честь, а затем — возможно, в духе злого юмора — добавил возмутительную просьбу. Он хотел бы взять с собой свою жену. Она, как он объяснил, «сирота, не уроженка этой страны и не имеет никакой защиты на время моего отсутствия».

Это была неслыханная просьба. Никогда еще в истории американского флота — да и вообще с тех пор — капитану не разрешалось брать на борт свою жену. Но министр военно-морского флота, пытаясь задобрить Урию Леви, быстро ответил, что это, конечно, возможно.

Вирджинии Лопес Леви часто казалось, что она нуждается в какой-то «защите». Любопытная женщина, с огромным интересом к себе, она в поздние годы написала обширные мемуары, в которых долго рассуждала о секрете своего огромного обаяния и привлекательности для мужчин. Однажды она спросила одного из своих многочисленных друзей-мужчин, поэта Натаниэля Паркера Уиллиса, может ли он понять, что делает ее такой желанной. «Я сказала, — писала она, — «Думаю, вы достаточно хорошо меня знаете, чтобы понять, что я не тщеславная женщина, но было бы глупо и неблагодарно с моей стороны притворяться, что я не замечаю доброты и внимания, которые мне оказывают. Скажите честно, чем вы объясняете такую популярность, которой мне посчастливилось пользоваться?»

Поэт ответил — по словам Вирджинии — следующим образом:

Вы действительно поставили передо мной трудную задачу. Вы просите простого человека, поклонника и поэта, быть абсолютно правдивым с молодой и интересной женщиной, но поскольку ваше желание — мое повеление, я сделаю все возможное. Красота тщеславной женщины может вызывать восхищение мужчин, но она редко вдохновляет их на любовь. Ваша сила сильна, потому что Вы так мало ею пользуетесь. Бесконечное разнообразие Вашего обаяния так же неуловимо, как и Вы сами, и потому трудно поддается определению, но блестящая кипучая шипучесть Вашей молодости подобна бокалу шампанского, которого Вы даете нам достаточно, чтобы взбодрить, не опьяняя. Вы удивляетесь, что мы пьем его до последней капли?

Однажды один скульптор во Флоренции попросил ее позировать ему, и — опять же, по словам Вирджинии — «Он хотел, чтобы я села для его «Аллегро». Я спросила, как она изображена. Он сказал: «Красавица, красавица и красавица». Я категорически отказалась позировать кому-либо, описанному подобным образом, так как была невысокого роста, пухленькая и обладала неземной красотой».

Судя по всему, она была заядлой кокеткой, и в Монтичелло однажды, когда Урии не было в городе, произошел курьезный эпизод, когда Вирджиния увлеклась несколькими пылкими парнями из колледжа, которые по какой-то причине оказались проездом. Она по-девичьи приказала им покинуть территорию дома, но они отказались уходить. И после резвой погони по каменным стенам, по садам, по беседкам и беседочкам Вирджиния написала: «Мы расстались друзьями».