Чтение онлайн

Вирджиния полностью признала заслугу мужа в том, что его просьба взять ее с собой была удовлетворена. «Популярность, которой мне посчастливилось пользоваться у власть имущих, — писала она, — принесла мне необыкновенную честь — мне разрешили сопровождать моего мужа. Эта привилегия, которая с тех пор никогда не предоставлялась, была принята обеими палатами и удовлетворена без протестов».

Ее «бесконечное разнообразие» доставляло немало хлопот ее стареющему мужу. Он старался не отставать от ее молодой энергии и красил свои седеющие волосы и усы в черный цвет. Но и она казалась ему дорогим товаром, и всякий раз, когда они ссорились, это было связано с тем, что она тратила непомерные суммы на одежду и украшения. И она едва не стала слишком дорогой для «Македонского», где присутствие одинокой женщины среди мужского экипажа, что неудивительно, вызывало недовольство. В своем дневнике младший офицер записал: «Она, похоже, решила продемонстрировать свои платья, поскольку каждый раз, когда она выходила на палубу, у нее было другое платье». В другой раз этот же офицер с тревогой вошел по поручению в капитанскую каюту и обнаружил, что «столы и стулья завалены дамской одеждой, обручами и юбками, чепчиками и туфлями и т.д. и т.п.».

Вирджиния, напротив, находила жизнь на корабле очень приятной и, казалось, порой из кожи вон лезла, чтобы быть любезной с младшими офицерами, особенно в те моменты, когда капитан дежурил на мостике, а она оставалась одна в своей каюте, чтобы убить время. Ей нравились остановки в средиземноморских портах, где она, по ее словам, общалась с «возвышенными кругами европейского общества». Везде, писала она, ею восхищались. Из ее мемуаров: «Мое пребывание в Италии было столь же приятным, как и пребывание в Египте. Особенно в Неаполе, где я некоторое время занимала квартиру. Капитан Леви был вынужден уехать, но все были очень добры ко мне, включая нашего посла и его жену, г-жу Чандлер..... Йом-Кипур я провела с бароном и баронессой Ротшильд, у которых в доме была синагога. Я всегда восхищался семьей Ротшильдов, и в какой бы стране я их ни встречал, меня поражало их благородство характера. Они прекрасно понимали, что такое noblesse oblige». Она помчалась в Париж, где «обратилась к модной модистке... и сказала ей, что хочу белое тюлевое платье, настолько простое, насколько она сможет его сшить, и что я должна получить его к балу. Она пришла в ужас. У мадам должна быть парча и кружева, но я настаивала на тюле, и она неохотно согласилась сшить его. В ночь бала, когда эти старые герцогини поправляли свои лорнеты, разглядывая меня и признавая очаровательной, я думала, что сделала мудрый выбор. Но ни платье, ни я не могли похвастаться ничем, кроме своей свежести. Я никогда в жизни не видела такого собрания драгоценностей и некрасивых женщин!»

Ее любимым балом в том сезоне был «замечательный костюмированный бал, который давал император Наполеон III и на котором императрица Евгения была в маске... Великолепие костюмов, блеск огней, ритм и опьянение музыки, я думаю, немного вскружили мне голову, и я почувствовала, что для того, чтобы проникнуться духом вечера, я должна предаться бурному флирту.... Позже я узнала, что моим партнером был принц Меттерних....».

Виргиния, должно быть, была испытанием для Урии, но были и другие компенсации. В феврале 1860 г. Урия Леви узнал, что его назначили командующим всем Средиземноморским флотом и повысили в звании до коммодора, что в то время было высшим званием на флоте. В честь этого события флот дал тринадцатипушечный салют. И вот Урия Леви, которого презирали и осаждали на протяжении всей его жизни на службе, наконец-то получил всю удачу.

Это было все, чего он хотел. Испытание в следственном комитете подействовало на него отрицательно. Он начал жаловаться на «расстройство желудка», появились и другие признаки старости. В 1861 году они с Вирджинией вернулись домой, в большой дом на Сент-Маркс-Плейс в Нью-Йорке. В апреле того же года форт Самтер капитулировал, и неожиданно офицерский корпус флота оказался расколот по линии Север-Юг. Война казалась неизбежной, и многие офицеры вернулись на Юг, чтобы причислить себя к Конфедерации. Урия, хотя и владел недвижимостью к югу от линии Мейсона-Диксона, объявил о своей верности Союзу и даже с воодушевлением говорил о службе в военно-морском флоте в Гражданской войне. Но ранней весной 1862 г. он сильно простудился. Она переросла в пневмонию. 22 марта того же года он умер во сне, рядом с ним была Вирджиния.

Последняя воля и завещание Урии успели многое сказать как о его патриотическом рвении, так и о величине его эго. Одним из его завещаний было возведение над его могилой статуи «размером не менее жизни» и «стоимостью не менее шести тысяч долларов», на которой он пожелал написать следующее: «Урия П. Леви, капитан военно-морского флота Соединенных Штатов, отец закона об отмене варварской практики телесных наказаний на флоте Соединенных Штатов». Затем он распорядился оставить Монтичелло — дом и участок земли — «народу Соединенных Штатов», но при этом сделал странную оговорку. Он попросил превратить поместье в «сельскохозяйственную школу с целью обучения практическим навыкам фермерства детей из уоррент-офиса ВМФ США, чьи отцы умерли». Была ли это шутка Урии или серьезный жест, направленный на превращение меча в лемех? Почему дети погибших прапорщиков должны обучаться земледелию? Возможно, Урия, считавший себя не только джентльменом-фермером, но и морским офицером, полагал, что эти два занятия дополняют друг друга. Как бы то ни было, в завещании это условие осталось необъясненным. В завещании содержался ряд благотворительных завещаний, а также подарки родственникам. Вирджинии было предписано получить тот минимум, который полагался по закону.

Нет необходимости говорить о том, что Вирджиния была недовольна таким положением дел, как и члены семьи Урии, которые с нетерпением ждали раздела обширных и ценных земель в Монтичелло и, возможно, были бы не прочь потратиться на памятник покойному. После смерти Урии его завещание было оспорено, и в течение нескольких лет велась судебная тяжба. В конце концов, завещание было нарушено, и Монтичелло перешло к одному из племянников Урии — Джефферсону Леви, который вместе со своей семьей содержал это большое здание до 1923 г., когда Мемориальный фонд Джефферсона выкупил его за полмиллиона долларов — приличная прибыль по сравнению с 2700 долларами, которые заплатил за него Урия Леви. Вирджиния Леви вышла замуж довольно скоро после смерти мужа, тем самым лишив себя права на получение гораздо большей доли наследства, чем та, которую она уже получила. Она пережила Урию на поразительные шестьдесят три года и умерла в 1925 году. Таким образом, вдова офицера войны 1812 года дожила до эпохи флипперов. Однако она не дожила до спуска на воду эсминца U.S.S. Levy во время Второй мировой войны. В разгар войны «Леви» был назван газетой New York Herald Tribune одним из «быстрых и смертоносных убийц подлодок». Это был подходящий памятник Урии — более подходящий, чем статуя в натуральную величину, которая так и не появилась.

Смерть Урии Леви получила такую же широкую огласку, как и его жизнь, и для еврейской старой гвардии все это было немного неловко. Он стал самым известным евреем в Америке, на нем красовалось слово «еврей», и его спорный имидж в сочетании с эпатажным имиджем его жены был не совсем тем, который евреи хотели бы культивировать. Такие семьи, как Натаны, старались объяснить, что коммодор Леви «не типичен», и поэтому к нему не следует относиться, как он сам, очевидно, хотел, чтобы к нему относились, как к представителю расы.

Сефарды не нуждались и не нуждаются в представителе. Они спокойно интегрировались в городскую американскую жизнь и стали джентльменами. Для этих людей их еврейство было чем-то уединенным, не подлежащим шумной защите, хвастовству или жалобам, как у Урии Леви. Если они и хотели быть известными публично, то только благодаря своей воспитанности, воспитанию, хорошим манерам и добрым делам. Возможно, ирония заключается в том, что, когда еврейская элита перешла от простого зарабатывания денег, почти пренебрежительно потирая руки, к более возвышенным занятиям ума и духа, она обеспечила себе менее сильную роль в Америке, чем та, которую она могла бы играть.

На самом деле было немало сефардов, которые гордились тем, что вообще ничего не делали. Одним из таких элегантно расположенных людей был г-н Альфред Тобиас. Тобиасы — сефардская семья, родом из Ливерпуля, сколотившая значительное состояние на производстве хронометров. Первый Тобиас, эмигрировавший в Америку, которого звали Тобиас И. Тобиас, довольно прочно вошел в сефардскую элиту Нью-Йорка, когда четверо его детей, Генри, Фанни, Гарриет и Альфред, женились на четырех детях Хармона Хендрикса, Розелейн, Урии II, Генри и Гермоине. Единственным занятием Альфреда Тобиаса было «управление инвестициями», с чем он, очевидно, справлялся весьма успешно, поскольку увеличил свое собственное немалое наследство, а также наследство уже состоятельной жены Хендрикса и двух осиротевших племянниц его жены.

Кузен Флориан Тобиас также с гордостью признавался, что ни дня в своей жизни не работал ни на одной работе, которую можно было бы назвать работой, и никогда не собирался. Правда, кое-что у него получалось. Он был чемпионом по бильярду среди любителей и каждый день тренировался на своем полноразмерном столе Collender в бильярдной. В доме была небольшая столярная мастерская, где он изготавливал прекрасные рамы для картин, таборы, ширмы и изящные предметы искусства. Он был признанным дилетантом, и единственной практической работой в его жизни была доставка угля для печей отцовского дома на Сорок восьмой улице. Кузен Флориан всегда стоял у дома, рядом с угольным желобом, разумеется, в своей лучшей одежде и в шляпе, и подсчитывал, сколько грузовиков поступает в подвал, чтобы убедиться, что доставлено нужное количество угля. Это была не слишком обременительная работа и жизнь, и кузен Флориан дожил до комфортных семидесяти четырех лет.

У Хендриксов, тем временем, дела шли неплохо. Со своими медепрокатными заводами в Нью-Джерси, большим загородным поместьем в Бельвиле и городским домом на Пятой авеню, 414, они были одной из самых богатых сефардских семей. Кроме того, они владели значительной частью недвижимости на Манхэттене, включая кварталы между Шестой и Седьмой авеню от Двадцатой до Двадцать второй улицы и тридцать акров земли вдоль Бродвея. (Если бы семья удержала эти владения, Хендриксы были бы сегодня одними из крупнейших землевладельцев города). Конечно, были люди, которые считали Хендриксов немного скучными, немного душными.