Чтение онлайн

Когда все поуспокоились, Степан Ильич дополнил свое сообщение:

— Главный наш технолог еще высказал одно хорошее пожелание: молодым новаторам, особенно работающим по проблемам автоматики, просто необходимо неустанно обогащать свою техническую мысль не только знаниями и опытом,' но и живыми впечатлениями. Вот… вчера я записал, на каких заводах, где автоматика уже шагает вовсю, он советовал вам побывать… И мы, партбюро, мы это и в нашем постановлении отметили, тоже советуем всячески подталкивать вашу техническую мысль. Вот что: побывайте-ка вы на Первом ГПЗ, или на Шарикоподшипнике, как мы его называли прежде, в его ранние годы после пуска. На Первом ГПЗ вы увидите великолепно оборудованный цех массового производства шарикоподшипников. У нас будет деталь иная, и, понятно, все будет иное, но самый принцип устройства «линии» у них очень интересен, есть о чем подумать. У вас, кстати, сейчас и время есть. Пока для бригады найдут подходящее помещение и станочное оборудование, вы успеете многое увидеть и с интересными людьми познакомиться.

На Первый ГПЗ решено было идти в пятницу, после дневной смены. Все согласились, только братья «чибисы» встревожились:

— В пятницу мы не можем пойти!

— Почему? — спокойно спросил Петя.

— У нас тренировка по боксу… Тренер бывает в пятницу в эти именно часы… Он рассердится, если мы не придем… — заговорили близнецы своими неразличимыми голосами, будто бормотал один человек.

— Не пойдете, — глухо повторил Гриша, и кофейные глаза его мрачно засверкали. — Тренера боитесь? А позора перед товарищами, перед заводом не боитесь?

«Чибисы» обиделись, а Сева сначала поддержал их, сказав, что каждый спортсмен должен, «как свое собственное «я», охранять честь своей команды». Матвей Кувакин насмешливо заметил, что хотя он и страстный лыжник, но уж если выбирать, так прежде всего без «рабочей чести» жить человеку нельзя. Миша Рогов, который увлекался велосипедом, смеясь, «порадовался за себя», что никакой «сердитый тренер» не распоряжается его особой. «Чибисы» еще больше обиделись и приступили к Пете «как к руководителю семерки»: им важно знать его мнение. Пете спорить не хотелось, он думал о предстоящих встречах на Первом ГПЗ, но, желая, чтобы там были все, он в сдержанных выражениях изложил свое мнение: противопоставлять один спорт другому не следует — каждому нравится свое. Все они, члены «семерки», ведь тоже занимаются разными видами спорта: вот они с Гришей оба пловцы и лыжники, Сева обожает коньки, Матвей увлекается шахматами и шашками, Миша — велосипедист. Что же будет, однако, если каждый из них сейчас, когда перед бригадой «путь открыт», будет спорить, какой вид спорта лучше, а важное заводское дело, выходит, можно и побоку?

— Уж если наступает момент, когда нужно выбирать, так и я не поколеблюсь: в данное горячее время отставлю в сторону все спортивные заботы, а все свободное время отдам нашей бригаде, — твердо заключил Петя.

Гриша сразу поддержал его:

— Я, как и Петя, спортом буду заниматься — для полноты жизни, но уж если пришлось бы выбирать, я бы ни-ког-да не оставил моей заводской профессии! Я слесарь разностороннего профиля и до шестидесяти лет, братцы мои, я, как штык, пребуду в рабочем строю!

— Но зато романтика твоей личной победы… — вздохнул Сева.

— А почет какой! — в один голос подхватили братья «чибисы». — О каждом матче во всех газетах пишут!.. По радио извещают!.. А что народу смотрит!.. В Лужниках, например, это же уж самое меньшее, два города районного масштаба смотрят на тебя!

— Эге, какие вы честолюбцы, оказывается! — раскатился своим детски-звонким смехом Миша. Братья на это ничего не ответили, только переглянулись.

Сева опять заговорил было о романтике, но Гриша снова повторил что-то наперекор,' и спор разгорелся бы с новой силой, если бы каждый не повернул в свою сторону. Петя, шагая уже в одиночестве., задумался и обо всем сказанном в пылу спора, а также и о близком будущем. Какие все разные, думалось ему. Гриша предан делу, но бывает горяч, резок и невольно может даже кое-кого раздразнить. Иногда под влиянием трудностей он слишком подчеркнуто обобщает и даже как бы навязывает каждому собственное мнение. Уже не раз он задевал «чибисов» своей насмешкой — «бокс — узаконенная драка», и они, заядлые боксеры, наверно, возмущаются про себя, но помалкивают — оба не речисты, и скрытны, и что у них на уме, никак не узнаешь. Товарищескому большинству они, правда, уступают, вот и сегодня обещали пойти всей «семеркой» на Первый ГПЗ. Но это все-таки уступка, а не самостоятельное решение. «Тугие ребята», — говорит о них Матвей. Ироничный Матвей куда сдержаннее и умеет при случае высмеять и уязвить за неверные шаги, но так, что еще не раз потом человек прикинет в уме, что ведь именно Матвей верно заметил слабые и противоречивые стороны характера другого. Матвей, правда, — самый старший в «семерке», ему скоро двадцать пять, женат, любит свою семью, соединяет в себе квалифицированного слесаря, токаря и механика. Гриша как-то похвалил Матвея: «Ты у нас скала!» Далее Миша Рогов, в «семерке» самый юный. Он еще неопытен в жизни, его еще многому надо учить, но натура у него ясная, здоровая. Сева… ох, этот нервный, неустойчивый Сева! Он за многое одновременно хватается, может быстро увлечься и так же остыть. С тех пор как Сева стал писать стихи и печататься в многотиражке, у него появилась «тяга к беспристрастию», — не раз вслух отмечал Петя. Но Сева, споря с ним, называл это «романтической объективностью мыслящего человека». Петя не соглашался и определял «данную объективистскую романтику» как особый вид духовной лени, что означает, напротив, слабость мышления и недостаток принципиальности. За последнее время Сева даже высказывал сожаление, что «ввязался» в непосильное дело для него, «хотя и начинающего, но все-таки поэта». На Первый ГПЗ Сева обещал пойти, но с оговоркой — едва ли, мол, это уж так необходимо для дела: «Наша заводская деталь совсем иная, и, значит, все у нас будет иное — к чему нам мудрить?» Но Петя, как и не раз бывало, сразил Севу одним доводом: пусть он, Сева, как техник и поэт, задумается, что значит для него расширение кругозора!.. А Сева как раз и любил сам повторять это слово — «кругозор»: в нем чувствовалась «всяческая широта». «Вот так и дружим, всегда в спорах, все разные, — заключил Петя свои размышления. — А мне как быть со всеми этими разными характерами и противоречиями? А мне первому… Да, да, именно мне первому обо всех шестерых думать, разъяснять терпеливо и настойчиво, если понадобится, все недоумения и несогласия, ободрять, объединять всех шестерых… ведь нельзя же, в самом деле, по всякому поводу надеяться на указания и помощь Степана Ильича!»

Вдруг Пете вспомнилось, как, бывало, в детстве, решая вместе с ним трудную задачу, Гриша многозначительно приговаривал; «Держимся, Петька… а?»

С этим «держимся!», как с данным себе обещанием на будущее, Петя пришел домой. Уже по выражению его взгляда Марья Григорьевна поняла, что он принес домой радость. А когда сын передал ей о спорах бригады и о своих размышлениях, Марья Григорьевна понимающе улыбнулась.

— Ничего, сынок, дело пойдет, только бы держаться всем крепче да дружнее — когда все разом, будет и разум. Я же тебе предлагаю: надо вам встречаться и дома, за чашкой чая уютнее, да и без спешки, куда легче и приятнее дело обсуждать. Вот бы и собраться у нас после вашего похода на «Подшипник», ведь будет у вас после того много новых впечатлений, будет над чем подумать!

На том и порешили.

Поход на «Подшипник» растянулся на два дня и прошел так разносторонне и увлекательно, что ради его богатых итогов, как восторгался Гриша, стоило особо собраться и поговорить.

Морозным вечером все собрались у Мельниковых. Прочли вслух все записи, рассмотрели все зарисовки и схемы, особенно по всемирно известному автоматическому цеху массового производства подшипников, — и все согласно-радостно переглянулись: «Действительно, богато!»

— Вот ты говорил, Сева, — сияя, напомнил Петя, — у нас, мол, на линии будет проходить совсем иная деталь, и все у нас совсем пойдет иначе. А теперь сам видишь, какие новые, общие и для нашей линии закономерности мы за эти дни открыли!.. Ну, что ты скажешь?

Сева покорно поднял руки.

— Сдаюсь, сдаюсь!

Гриша тут же предложил записать в дневнике бригады свежие впечатления обо всем виденном на «Подшипнике». Пошел оживленный круговой разговор, как назвала его обрадованная Марья Григорьевна.

— Дайте-ка и я, бывший токарь, подсяду к вам, — шутливо предложила она.

Молчаливых в беседе не оказалось, все были увлечены, у каждого было что вложить в общую картину.

— И как замечательно, что мы именно сейчас все это увидели! — шумно радовался обычно сдержанный Матвей. — Сколько нового и остроумного дает, например, работа «механической руки»! Она подносит деталь на обработку, потом принимает…

— А потом несет вверх… И вот она, деталь, среди множества других, уже звенит в сетке, высоко над нашими головами! — И Миша Рогов, вскочив с места, начал показывать, «до чего же красиво и свободно» отправляются дальше по назначению целые транспорты деталей.

Братья «чибисы» тоже разговорились, как никогда: их занимало, как тоже очень остроумно происходит автоматическая отбраковка готовых деталей.

Марья Григорьевна среди смеха вдруг посмотрела на часы и улыбкой напомнила Пете, что ему пора идти за Галиной. Петя благодарно кивнул матери и заторопился к Сковородиным.

Выйдя ему навстречу, Галина капризно сказала:

— Наконец-то! Два дня не являлся… И как это я еще соглашаюсь смотреть на тебя?

— Тебе неприятно, что я радуюсь, глядя на тебя? — с лукавой наивностью спрашивал Петя, прижимая к себе девичий локоть.

Снова и снова радуясь тому, что вот сейчас Галина будет вместе со всеми, Петя не выдержал: на площадке перед входной дверью он прижал к себе Галину и покрыл ее румяное от морозца лицо быстрыми, горячими поцелуями.

— Сумасшедший!.. Увидят!

— Вот и пусть завидуют! — сквозь бурный вздох счастья засмеялся Петя и нажал пуговку звонка.

Галину встретили именно так, как ей нравилось. Марья Григорьевна, радуясь общей удаче, растроганно обняла ее, а лица членов «семерки» осветились широкими улыбками, которые Галина поняла, как ей хотелось: все восхищены ею, только ее всем и недоставало. Ей захотелось быть со всеми доброй и простой. Когда за столом, после «расправы» над знаменитыми пирогами Марьи Григорьевны, возобновились разговоры об автоматике, Галина не стала их перебивать, а только весело пошутила: